Стихотворение дня

поэтический календарь

Ольга Чугай

Сегодня день рождения Ольги Олеговны Чугай (1944 — 2015).

* * *

Созреет юное вино
Во мгле сосудов тонкостенных –
Так в превращеньях постепенных
Свершиться осени дано:
Она оставит колосок
У края скошенного поля,
Вернёт синичий голосок
И звон заречных колоколен
Вплетёт в открытое окно.
В небесном пламени дано
Заполыхать листом кленовым
И вдруг очнуться в мире новом,
Где жить бессмертно суждено.

1970

* * *

Смеркается. Снег налетает с реки,
А ветер – не высунуть носа наружу.
Давай мы сыграем в четыре руки
Сегодняшний вечер, и ёлку, и стужу.
Давай позабудем про тяготы лет,
Припомним недавнюю молодость нашу,
Давай же сыграем рожденье на свет
И выпьем терпения полную чашу.
И звяканье стёкол, и клавишей звон
Подхватит вожатый ночного трамвая:
Сегодня, сегодня от наших окон
В пространство дорожка бежит световая –
Хватило бы дров, доброты и тепла,
Желанья, чтоб мир наш вращался безбедно,
А если при этом сгорели дотла,
То свет и тепло не исчезли бесследно.
Смеркается, снег налетает с реки,
И вьюга – не высунуть носа наружу.
Давай же сыграем в четыре руки
И вечер, и праздник, и ёлку, и стужу!

1972

Грач

Какая встреча!
Здравствуй, птица грач,
Среди зимы
На городской помойке,
На свалке небывалой новостройки
Зазимовал?
Не жалуйся. Не плачь.
Непрошеные вестники весны,
Пииты обездоленной природы,
Опасным суррогатом кислорода
Невольно в заблужденье введены.
Что выпало?
Зачем друг другу врать?
Мы все нужны: я – дочери и мужу,
И если стае ты пока не нужен,
То нужен мне,
Нескладный зимний грач.
Какая встреча!
Заблудились мы,
Без времени
Во времени плутая,
И наши перелёты, наши стаи
Там – в осени,
А мы – среди зимы.

1974

* * *

Холодно в Питере.
Холодно в Питере.
Холодно в комнате,
Холодно в свитере,
Словно в пустой коммунальной квартире,
Холодно в мире.
Ночью по Невскому шастает ветер,
В Летнем саду ни души.
Так обнимай меня крепче, герр Питер,
Только не задуши.
Лондон туманный,
Питер туманный,
Плачет буксир на Неве.
Дырка в Европу. Царь окаянный –
Лист на жёлтой траве.
И ни души – только духи да слухи,
Только усталые серые шлюхи
В грязном кафе,
Да стакан бормотухи…
Слушай, какие стихи?
Хуже бывало.
Не было плохо.
Стадо машин.
Улица Блока.
Лестница, вонь подгорелой картошки,
Мусорный ящик, драные кошки…
Холодно в Питере.
Холодно в Питере.
Холодно в шкуре,
Холодно в свитере.

1980

7

Анатолий Гейнцельман

8 сентября 1879 года в бывшей швейцарской колонии Шабо в Бессарабии родился Анатолий Соломонович Гейнцельман. Скончался 7 апреля 1953 года во Флоренции.

Кентавр

Я, как кентавр, слился с окошком,
Оно — мой белокрылый конь,
Где я с пустым стою лукошком,
Души просеявши огонь.

И я гляжу, как старый идол,
В лазоревую бирюзу,
И виды всякие я видел,
И ос в мозгу и стрекозу.

Всё изжужжалось там навеки,
Исфимиамилось, как дым,
Все посливались в сердце реки, —
Я снова синий серафим.

Порешено уж всё познанье,
Нет ничего извне меня,
Я — созерцанье без сознанья,
Я — столб словесного огня.

Брысь!

Голубое, белое, черное,
Жемчуга — в облачении утра,
Искрометные зерна отборные,
Пред закатом — струя перламутра.
Безграничные, ровные линии,
Монотонные, синие тени,
Хохоток равнодушной Эриннии, —
Безнадежная родина лени.
Озверело-свободные вшаники,
Пугачевско-махновские банды,
На березаньках — мятные пряники,
Воронья на снегу сарабанды.
На душе социально-тошнехонько,
В животе сторублевая булка,
И не ждешь ничего уж ровнехонько,
Как от денег в зарытой шкатулке.
Но сознанье в душе закаляется,
Что российской свободы кэквок
Перепортил идейные яица,
Что чудовищный он экивок,
Что дорожка моя архаичная
Вертикально взвивается ввысь,
Что от жизни спасенье — трагичное,
Повелительно-грозное: Брысь!

19 декабря 1919

Раскаяние

Кроваво-красные заборы,
Охристо-золотые стены,
Решетки, ржавые запоры
И часовой без перемены,
И днем и ночью по крапиве
Тюремный обходящий замок, —
С такой идиллией счастливой
Натягиваю на подрамок
Я жизни холст окровавленный
И суд идеям безголовым
Творю, предельно угнетенный,
С ожесточением неновым.
И колорит зловещий Гои
И полусумрак Зулоаги
Для потрясающих устои
Я выбираю без отваги,
И, по щекам себя стегая
Угрюмо красочною кистью,
Россия, мать моя нагая,
Умученная злой корыстью,
Моей и вашей, о пощаде
Тебя смиренно умоляю,
И на тюремном палисаде
Утопий жало распыляю.

25 августа 1919

Сплин

Нет у меня отчизны, нет народа,
Не немец я, не русский, не волошин,
И безграничная во мне свобода,
И безграничностью своей я скошен.
Пылинка я космического света,
Проникшая на миг в исподний мрак,
Создателя шальная эстафета,
Забившийся в подводной щели рак.
С улыбкой я гляжу на ухищренья
Понять или исправить Божий мир,
И чтобы жить, пишу стихотворенья,
Касаясь струн неотзвучавших лир.
Исколесил я мысленно всю вечность,
И нового нигде мне не найти,
И если бы не жизни быстротечность,
Пришлось бы в пропасть броситься с пути.
Но пройден путь, и кубок выпит желчи,
Окончился юдольной жизни сплин,
И в лучик световой под хохот волчий
Непризнанный вернется Божий Сын.

2

Александр Кабанов

Сегодня день рождения у Александра Михайловича Кабанова.

* * *

Мой милый друг! Такая ночь в Крыму,
что я — не сторож сердцу своему.
Рай переполнен. Небеса провисли,
ночую в перевернутой арбе,
и если перед сном приходят мысли,
то как заснуть при мысли о тебе?
Такая ночь токайского разлива,
сквозь щели в потолке, неторопливо
струится и густеет, августев.
Так нежно пахнут звездные глубины
подмышками твоими голубыми;
уже, наполовину опустев,
к речной воде, на корточках, с откосов —
сползает сад — шершав и абрикосов!
В консервной банке — плавает звезда.
О, женщина — сожженное огниво:
так тяжело, так страшно, так счастливо!
И жить всегда — так мало, как всегда.

* * *

Сны трофейные — брат стережет,
шмель гудит, цап-царапина жжет,
простокваша впервые прокисла.
Береженого — Бог бережет
от простуды и здравого смысла.

Мне б китайский в морщинках миндаль,
из гречишного меда — медаль,
никого не продавшие книги,
корабли, устремленные в даль:
бригантины, корветы и бриги…

Мы выходим во тьму из огня,
ждем кентавра, что пьет “на коня”,
и доставит тропою короткой
всех, пославших когда-то меня —
за бессмертьем, как будто за водкой.

* * *

Мы все — одни. И нам еще не скоро —
усталый снег полозьями елозить.
Колокола Успенского собора
облизывают губы на морозе.
Тишайший день, а нам еще не светит
впрягать собак и мчаться до оврага.
Вселенские, детдомовские дети,
Мы — все одни. Мы все — одна ватага.
О, санки, нежно смазанные жиром
домашних птиц, украденных в Сочельник!
Позволь прижаться льготным пассажиром
к твоей спине, сопливый соплеменник!
Овраг — мне друг, но истина — в валюте
свалявшейся, насиженной метели.
Мы одиноки потому, что в люди
другие звери выйти не успели.
Колокола, небесные подранки,
лакают облака. Еще не скоро —
на плечи брать зареванные санки
и приходить к Успенскому собору.

* * *

Ливень спешился, шахматы сохнут:
конь Е-8 бьет пешку С-7.
И стаканчик пластмассовый чокнут,
сумасшедший стаканчик совсем.

Одноразовый, людям в угоду,
завсегдатай дешевых кают,
дождевую, пернатую воду —
не целуют, не плачут, не пьют.

В ней — осадок небесной работы,
керосин, отгудевший свое.
И набиты ее самолеты
мертвецами до самых краев.

И в прихожей тебя раздевая,
бормочу от любви и стыда:
— Пощади же меня, дождевая,
ядовитая, злая вода.

7