Стихотворение дня

поэтический календарь

Эдуард Лимонов

Сегодня день рождения у Эдуарда Вениаминовича Савенко.

* * *

В совершенно пустом саду
собирается кто-то есть
собирается кушать старик
из бумажки какое-то кушанье

Половина его жива
(старика половина жива)
а другая совсем мертва
и старик приступает есть

Он засовывает в полость рта
перемалывает десной
что-то вроде бы творога
нечто будто бы творожок

<1967 — 1968>

К юноше

Как за Краснодаром теплая земля
Как за Краснодаром бабы шевеля
горячими косынками
стоят с большими крынками
тазами и бутылками
квасами ложкой вилками

Кто держит огурцы
Кто собственны красы
на мощных на ногах
Они южанки — ах!

Приблизимся к народу
попробуем погоду
и палец послюнив
и голову склонив

Холмы! Холмы зелёны
хотя и отдаленны

и белый плат Елены
и шаль подруги Маши
и темный взгляд Наташи…

Кого счас школы вот навыпускали?!
Нет… ранее таких не увидать…
Они прошли и груди их трещали
и воспаленные глаза подстать

Их ноги двигались темно и пламенея
прикосновенья жаждали они
За что рабочие все умерли жалея?
Чтоб процветали толстые они…

Живите все в провинции ребята!
И кормят и гуляют там богато
и розовая кожа у детей
и больше наслаждения речей
полученных средь груды толстых книг

Библиотек неиссякаемый родник
Где девы старые чисты и сухи
Протягивают книги. тихи мухи
летают безответственно вверху

Вот там и зарождается «Бегу!»

Бегу в столицу! Где другие лица
Нет не беги. Позволь остановиться

Ты видишь взгромождения людей
На небольших участках площадей
Ты видишь бледные раздвинутые толпы
Ах! В старый сад ходить побольше толку
и в греческих чувяках и носках
из дома деревянного. в плечах
косого старого. но милого урода
выглядывать «Какая есть погода?»

День выходной. К тебе придет Наташа
и потечет журча беседа ваша
литературные журналы обсуждая
вином домашним это запивая

Ну что тебе еще?!.. возьми жену
Не хочешь — пей — иди спускайся к дну

Но только дома — в милом Краснодаре
Зачем тебе поехать. Ты в ударе!
Одумайся о юноша! Смирись!
В столице трудная немолодая жизнь
Тут надо быть певцом купцом громилой
Куда тебе с мечтательною силой

Сломают здесь твой тоненький талант
Открой открой назад свой чемодант!

* * *

Мои друзья с обидою и жаром
Ругают несвятую эту власть
А я с индийским некоим оттенком
Все думаю — А мне она чего?

Мешает что ли мне детей плодить
иль уток в речке разводить
иль быть философом своим
мешает власть друзьям моим

Не власть корите а себя
И в высшем пламени вставая
себе скажите — что она.
Я человек. Вот судьба злая.

Куда б не толкся человек
везде стоит ему ограда
А власть подумаешь беда
Она всегда была не рада

<1969 — 1970>

47

Лев Рубинштейн

19 февраля был день рождения у Льва Семёновича Рубинштейна.

Л. С. Рубинштейн и В. Б. Кривулин, 1990-е

«То одно, то другое». Читает автор

То одно, то другое

То одно.
То другое.
То третье.
А тут и еще что-нибудь.

То слишком точно.
То чересчур приблизительно.
То вообще ни то ни се.
А тут еще и через плечо заглядывают.

То чересчур пространно.
То слишком лаконично.
То вовсе как-то не так.
А тут еще и зовут куда-то.

То чересчур ярко.
То слишком сумрачно.
То не поймешь как.
А тут еще изволь постоянно соответствовать.

То сил нету двигаться.
То невозможно остановиться.
То обувь пыльная.
А тут еще берутся рассуждать и такое несут…

То нет сил продраться дальше оглавления.
То приходится терпеть неизвестно зачем.
То бумагой порежешься.
А тут еще и пихают со всех сторон.

То забудешь, о чем думал все утро.
То невозможно удержаться от сентенции типа: «У поэта между строк то же, что и между ног».
То захворает кто-нибудь.
А тут еще и неуверенность одолевает…

То система собственных представлений вызовет лишь досаду.
То личный опыт покажется таким ничтожным.
То воронье кричит над опустевшими пашнями.
А тут еще и в зеркало нечаянно посмотришь…

То случайное воспоминание щемяще отзовется в душе.
То пеплом все вокруг засыпано.
То так запрячут, что не найдешь никогда.
А тут еще и вон что творится…

То тяготит собственное молчание.
То такое ощущение, что наговорено на несколько лет вперед.
То вдруг забудешь о несказанной прелести данного момента.
А тут еще и полная неизвестность…

То призраки во тьме снуют и нам сулят тревогу.
То другие какие-нибудь странности.
То угасают надежды прямо посреди пути.
А тут еще и не разобрать ничего…

То утекает ртутный шарик навстречу пасмурной судьбе.
То преследует по пятам одно лишь тяжкое воспоминание.
То упорно ускользает главный смысл.
А тут еще и природа не терпит пустоты…

То Восток розовеет.
То Запад догорает.
То дневные заботы.
А тут еще и время какое-то такое…

То простираются просторы.
То не видно ни зги.
То на сердце туман.
А тут еще и все ведь понять надо…

То о веселии вопреки всему.
То о понятном и непонятном.
То о том, как смириться с дребезжаньем угасающих надежд.
А тут еще и не успеваешь ничего…

То о заметном падении энтузиазма в наших рядах.
То о возможности избавления от пагубной привычки все называть.
То об уместности именно такого взгляда на вещи.
А тут еще сиди и думай, что можно, что нельзя…

То радуюсь неизвестно чему.
То тревожусь неизвестно о чем.
То неизвестно к чему влечет.
А тут еще и всякие разговоры…

То золота неосторожный вид.
То треснувшая вдоль себя завеса.
То вдруг ляпнут что-нибудь не подумав.
А тут еще сиди и жди, пока обратятся…

То бытия стреноженная прыть.
То всякого кивка свое значенье.
То сознанье начинает дребезжать.
А тут еще и не дозовешься никого…

То память в каждой складке древесины.
То зелья приворотного глоток.
То с местами какая-нибудь путаница.
А тут еще и слышать ведь ничего не хотят…

То образ вечности подвижный.
То ждут у самого порога.
То титаническая попытка очнуться.
А тут еще и то, что нельзя увидеть, представится однажды…

То памяти склоненное чело.
То завтрашнего полдня перебежчик.
То как навалятся, как пригнут к земле.
А тут еще и всем все объясняй…

То ветра ночного простуженное дыханье.
То пузыри земли у всех на языке.
То наивно рассчитываешь преодолеть все это наиболее привычным способом.
А тут еще и эти…

То явное преобладание одного начала над другим.
То общее, что может только присниться.
То ждут не дождутся, чтобы уличить в противоречии.
А тут еще и какая-то совершенно непонятная реакция…

То описание каждого из бесконечного множества вариантов.
То ожидание событий, не имеющих аналога ни в одной из мифологий.
То мы с тобой не знаем, что друг с другом.
А тут еще и то, что было, покажется, что не было…

То пасмурное утро после бессонной ночи.
То невозможно охватить все существующее.
То непреодолима тоска по вековечному.
А тут еще и то, чего не было, покажется, что было…

То еще один очередной пункт в реестре переживаний.
То вдруг обнаруживаются разные вещи, и неизвестно, что с ними делать.
То терпи неизвестно за что.
А тут еще и не развернуться по-настоящему…

То тяготы и тревоги.
То надежды и утешения.
То небо над Аустерлицем.
А тут еще и решение какое-нибудь подоспеет…

То клейкие листочки.
То сопоставь каждое с последующим и предыдущим.
То становится совершенно ясно, что бесконечно это продолжаться не может.
А тут еще и конца не видно…

1985

115

Мария Фаликман

Сегодня день рождения у Марии Вячеславовны Фаликман.

* * *

За четверть часа до весны я ехала в метро.
Вагон качался и гремел, то полон был, то пуст.
Как в том, важнейшем из искусств, поспешно и пестро
сменялись спутники мои, не размыкая уст.

А голова моя была то музыкой полна,
то как воздушный шар, пуста, как чугунок, звонка.
С утра гудела в ней весна, ее полутона,
лазурь, капель, глухая трель трамвайного звонка.

И вот уже совсем весной садилась я в трамвай.
В морозных стеклах ничего не видно было мне.
Но март горел в одном окне, апрель в другом окне,
а май терялся, словно мне положен не был май.

Но я, к трамвайному стеклу прижавшись головой,
ловила отзвук мостовой, врастала в лязг и звон,
и снег летел со всех сторон, и сумрак голубой
густел внутри, и пассажир последний вышел вон.

Он шел, он, словно зверь, спешил залечь в своей норе,
а я забылась у окна под треск трамвайных нот,
чтоб, февралем переболев, в трезвящем январе
прийти в себя, когда трамвай обратно повернёт.

2006

* * *

А. П.

Ты куда летала, ворона? Ворона, здравствуй.
У вороны память короткая, нос длиннее.
У нее в голове осталось больше от странствий
по ступеням Ламарка, по этажам Линнея.

Ей неясно помнится море и дно морское,
переливчатый мир, не знавший Господня гнева.
И она сидит на заборе, глядит с тоскою
на обвисшие провода, на слепое небо.

Но она и здесь как умеет свой долг исполнит,
воспарит и за нас, усталых и некрасивых.
У вороны тяжелый день, но она не помнит.
И уже улетела бы, только взлететь не в силах.

2015

* * *

А это просто началась зима.
Не в календарный срок, а в свой, ударный.
Нехитрая, как промысел кустарный,
как праздность стариковского письма.

Весь год его читая между строк,
ты точно не останешься внакладе,
когда во мгле пойдёшь за ней не глядя,
как преданный бетховенский сурок.

Она горазда царствовать в умах,
спросонья дребезжащих непомерно.
Ты выполняешь медленно, но верно
всё, что она командует впотьмах.

Разжиться пледом. Выспаться. Проспать.
Пораньше лечь. Будильник переставить.
Звонящих уважать себя заставить
и видеть сны, листая время вспять.

Не выйти в сеть. Не провисеть в сети
весь день, потом сквозь сон еще полночи,
нет, просто спать. Не за столом. Короче,
на поводу у слабости пойти.

И раз уж, кроме сна, спасенья нет,
ты гасишь свет, дела отодвигая.
А там, во сне, зима совсем другая,
стремительная, лёгкая как свет.

2016

39