Стихотворение дня

поэтический календарь

Александр Гуревич

10 июня родился Александр Сергеевич Кулик [Гуревич] (1959 — 2002).

* * *

Б. Кипнису

Воробью, залетевшему в холод под землю,
не подняться обратно, да он и не хочет.
Третий год я его щебетанию внемлю,
возвращаясь к себе с наступлением ночи.
Воробей вылетает, резвясь, на платформу
в час, когда едут спать алкаши-пилигримы.
Из дежурки приносят болезному корму
и питья. Так мы с ним и живем, не томимы
ни пургой, ни бесхлебьем, ни зноем, ни жаждой,
и поем, чтоб сказать, как нам это постыло.
То есть мне-таки лучше. Я все же не каждый
день влетаю, себя оторвав через силу
от наземной неволи, что пуще охоты,
в казематы метро, под казенную крышу.
Не того я боюсь, что уволят с работы,
а того, что чириканья здесь не услышу.
Но услышав, узнав, оглянувшись на птичку,
в энный раз убедившись, что всё без обмана,
с замиранием сердца сажусь в электричку
и копейки, копейки берусь из кармана
вынимать — чтобы снять с себя окаменелость,
чтоб, беря сигарет, не казаться богаче,
чтоб торговка сказала: «Спасибо за мелочь»,
чтоб не стыть у ларька в ожидании сдачи.

* * *

В горах дорога смутно на стихи
похожа чем-то. С неба, как по нотам,
скользишь туда, где дым и пастухи,
и поворот рифмуешь с поворотом.
Внизу белеет мирный городок,
на этот раз — шотландский. Черепица
на крышах искушает с первых строк
и тешит взгляд, и хочется спуститься.
Спускаешься, заходишь в магазин,
приобретаешь хлеб и фотопленку,
закуриваешь хмуро, от витрин
и входа в церковь отойдя в сторонку.
Мужчина в шортах, шествуя к горе,
выводит двух собак из переулка.
На улице, как в цинковом ведре,
шаги и шум езды двоятся гулко.
Розаны перед каждою стеной,
и Роберт Бернс на каждой этикетке.

Идешь на берег озера с женой,
как будто возвращаясь из разведки.
Не тормошишь расспросами народ:
того гляди, ответ дадут на гэльском.
Палатку ставишь с ней, как ставил под
Петрозаводском, Каргополем, Вельском.
Под утро твердь глядит сквозь легкий пар
в такую гладь, что скалам бриться впору.
Встаем и мы, и между двух отар
по торной ленте снова лезем в гору.
И вновь внизу продолговатый лох
большую Землю связывает с малой.
Краснеет вереск. Зеленеет мох.
И этот вид — единственный, пожалуй,
который я как память берегу
о крае кельтов, чьи стада стотельчи
и чья черника там, на берегу,
почти как наша, разве что помельче.

* * *

Вертолет, садящийся у областной больницы,
И выкатывающая на зелень «Скорая помощь».
Из окна автобуса смотришь, как из бойницы
крепостной на смычку волшебников добрых. Вспомнишь
тут и музу свою холеную: не до жиру,
на живую нитку, вихрем зарифмовать бы,
чтоб сказать тому вертолетному пассажиру —
«Не горюй, браток; подожди, заживет до свадьбы».
Но тряхнет салон, и вспомнишь, куда ты едешь —
корпуса осклизлые где-нибудь на Песочной, —
пропадет задор и строк винтокрылых фетиш,
поневоле мигом захочется рифмы точной.
И понятно: вот здесь — задачник, а здесь — решебник,
а пейзаж как целое выказан лишь пилоту.
И летит, летит по воздуху друг-волшебник,
и сантранспорт с феями движется к вертолету.
И весенний день чреват переходом к лету,
и в твоем загашнике есть и размах, и роздых.
Опустел газон. И помощи скорой нету.
Только лопасти бьются в небе, вращая воздух.

75

Памяти Василия Бородина

Вчера погиб Василий Андреевич Бородин.

* * *

печаль бывает изнутри
бывает вся внутри
сидит на краешке земли

на камешке зари

ума бывает далеко
раскинутая сеть
теряет душу-облако

и так всю ночь висеть

над ранним праздничным столом
смиренная оса
качает свой срединный слом

всё время полчаса

на поздних праздничных столах
у лодки лепестка
хромает муравей-феллах

гудит его рука

бывают улицы коров
над ними как старик
прозрачен ветер, нездоров

и внутренне горит

и пыль бывает как тоски
осадок из тепла
когда и дали далеки

и встреча обняла

10

Мария Степанова

Сегодня день рождения у Марии Михайловны Степановой.

* * *

Вот возьму да и не буду
Я сейчас писать стихи.
Вот возьму да и не стану
Ни за что стихи писать.

Я не Дмитрий Алексаныч,
Дмитрий Алексаныч умер,
Я не Александр Сергеич,
Александр Сергеич жив.

При лице литературы
Вроде я колоратуры,
Вроде я фиоритуры —
Волос-голос-завиток,
Электрический фонарик,
Быстрый и неровный ток.

Дух сирени как подсвешник,
Над которым я сгораю —
Дух табашный, шёлк рубашный,
Тело, видевшее вид —
Так бельишко, что стираю,
Прохудиться норовит.

(Птица кличет: тыц! тыц!
А ещё: не спи, не спи!
В ближнем небе много птиц
На невидимой цепи.)

Я семейная программа,
Ускоряющая ход,
Круговая панорама,
Одержимый пароход.
Никогда и не бывала,
А теперь ударил час,
Молодою и глупою
Я такою, как сейчас.

* * *

А выходишь во двор, как в стакане с простой водой,
Помолчать к ларьку с пацанами,
Попрочистить горло вином и чужой бедой
Под родительскими стенами.
Да и в офисе, в опенспейсе,
Хошь ты пей её, хоть залейся.

Как посыплют клерки к выходу ровно в семь,
Галстук скошен на тридцать градусов.
Как стоят курить, и тополь кивает всем,
От директора до автобусов.
Как стекло, столы и столы и опять стекло,
Как свело от скулы до скулы и опять свело,
А кофейна машина доится
И гудит-гудит, беспокоится.

Что-то стала я благонамеренная
Каша манная, ложкой отмеренная,
А на дне, как во львином рву,
Я себя на платочки рву.
Белые платочки, помойные цветочки
У киоска “Куры гриль”, где дошла до точки.

* * *

Прошёл трамвай по кличке Аннушка,
Что нас с тобою подвозил.
Теперь какая-нибудь панночка
Откроет модный магазин.

Разложит белое и чёрное,
Протрет пустые зеркала,
На мониторы отключённые
Она посмотрит из угла —

Увидит в них не время пятницы,
Не покупающий народ,
Не три-четыре лёгких платьица,
А что-нибудь наоборот.

Увидит в сутолоке будничной
Походку дедовской весны,
Тебя, стоящую у булочной,
Авоську с воздухом страны.

Но это прошлое плавучее,
Его бессмысленный укор
Слезой затянется до случая
И камнем канет в монитор.

Мы открываемся, как краники,
Туда-сюда, туда-сюда,
И магазинные охранники
На нас не смотрят никогда.

103