Стихотворение дня

поэтический календарь

Евгений Витковский

Сегодня день рождения у Евгения Владимировича Витковского.

* * *

Памяти А. С.

Тень креста завращалась, прозрачная, словно слюда,
Стала храмом летающим белая тень вертолёта.
Это правильно: пылью солёной уходишь туда,
Где в небесных морях ждёт тебя генерал Фудзимото.
Но якшаться с покойником нынче тебе не с руки,
Генералу положено гнить в самурайской могиле,
А тебе — вспоминать, как под Нарвой, заслышав рожки,
Восставали в крестах те, кого отродясь не крестили.
Видишь, вышние рати идут на последний удар,
Размышлять ни к чему, полумеры не стоят усилий.
У пролива скорбит умирающий град Арканар,
Что героям опять не хватает албанских фамилий.
Вековая традиция наша — кто смел, тот и съел,
Океан Айвазовского мутен, хотя и неистов.
Никакого прогрессорства, это печальный удел
Полоумных актёров, отчаянных униформистов.
Не нашлось тебе места в грядущих бездарных мирах,
Но едва ли ты станешь томиться у берега Леты.
Никакого надгробия, ибо развеялся прах
Над Москвою рекой, над холмами зелёной планеты.

* * *

Устроясь на гнилой соломе,
скулит, о прошлом вспоминая,
та нежить, что живёт при доме,
а также нежить остальная.
На смех в углу никто не клюнет;
бояться беса — нет приказа;
никто через плечо не плюнет,
поскольку не боится сглаза.
Венчанки маются безбрачьем,
на то понятная причина.
Теперь послать к чертям собачьим
способна даже чертовщина.
Защитник малого народца,
почти прозрачный, осторожный
полночник по селу крадётся,
подлестничный, череспорожный.
На умирающее чудо
леса и реки смотрят вчуже.
Вчера и нынче было худо,
но станет несравненно хуже.
Проснётся лихо, грянет в било
и к послушанию принудит.
Где не было того, что было —
того, что будет — там не будет.

* * *

Природа слагает зеленое знамя ислама
И рушится ливнем багровых осенних отрепьев.
Комедия кончилась. Видно, готовится драма.
Григорий Отрепьев, до завтра, Григорий Отрепьев.

Димитрий, забудь, что по-летнему сердце пригрелось.
Холопов зови — посмеемся слетающим флагам.
Кончается лето. Объявлены осень и зрелость.
Последние клены толпятся багровым аншлагом.

Пусть карта небес побелела от звездного крапа —
Даст Бог, расхлебаем. Да мало ли в жизни историй!
…Но с хрустом песчаным осенняя сфинксова лапа
Сметает меня и тебя, малоумный Григорий.

Листва, отлетай, заметая следы безобразий,
Пусть рушатся листья и звезды — пустая утрата.
Эх, так-перетак, бесполезные звезды Евразий,
Григории всякие, чертово племя разврата.

А ждать невтерпеж, так и ждешь, как лежишь на иголках —
Природы покров не растерзан — он ярок, лоскутен.
Пусть осень подходит — распутица, грязь на проселках.
Григорий Распутин, до завтра, Григорий Распутин.

15

Людмила Херсонская

Сегодня день рождения у Людмилы Дмитриевны Херсонской.

С мужем Б. Г. Херсонским

* * *

Весь солдат болеть не станет –
только ноги, только руки,
только сильные метели,
только бедные дожди.
Весь солдат болеть устанет –
только грады, только буки,
только дуры налетели,
только радость впереди.
Только метеопогромы,
только гео-геростраты,
только девушка с указкой
тычет в карту как в живот.
Только молнии и громы,
только страшные утраты,
только день с пробитой каской,
только Бог не бережет.

* * *

Перебежать дорогу, придумать игру,
– Ты ведь никогда не умрешь? – Конечно, я не умру.
Возле лужи пес тощий в голодной талии,
как волк из книжки про лису и прорубь.
– У тебя порвались сандалии.
– Догони, попробуй.

Когда за тобой в детстве гонится Игорь Шахов,
и ты думаешь, вот сейчас догонит – ударит,
а он догоняет и говорит — я люблю тебя –
и вы оба тяжело дышите, потому что ты убегала, а он догнал,
а потом, когда за тобой никто не гонится и ты уже взрослая,
и ты думаешь – вот сейчас он скажет – я люблю тебя –
но он подходит, чтобы ударить,
и ты вспоминаешь, что у тебя старые туфли и что это не Игорь Шахов,
и вы оба тяжело дышите, потому что некуда бежать,
убегают от любви, а с ненавистью остаются.

Странно,
но в детстве легко заживает любая рана.
Ну, взять хотя бы этот кровавый и пыльный камень…
– Надо починить голову, поднимись, давай я сотру.
– Ты ведь никогда не умрешь? – Конечно, я не умру…
ОНА НЕ ЧИНИТСЯ И НЕ СТИРАЕТСЯ. Амен.
Потом мы ходили смотреть, как его хоронят.
– Интересно, мертвое тело тонет? – Не тонет.
Нет, не то. Нет.
Мертвое тело стонет.

Потом, когда ты уже взрослая, ты вспоминаешь,
как за тобой в детстве гонится Игорь Шахов,
чтобы догнать и сказать – я люблю тебя,
лучший на свете мальчик, которому разбили голову.

* * *

все одно дозором или позором
тот, кто предстал пред твоим мысленным взором,
тот, кто вышел на третьей станции большого фонтана,
охраняет тебя неустанно.
что за волк, что за человек, что за брат?
это дембель субботний, твой выходной солдат.
он пойдет за тобой на дачу колоть дрова,
топтать подснежники, выражать матом слова,
выносить тела мертвых жуков, прошлогодний опад,
вытирать дождь, выгребать снегопад,
в стужу и в жижу, в чапаева и в пустоту,
ать-два, левой, ату-ату,
это твой защитник, твой тыл, твой новый забор,
плащ-палатка, пыль-пилотка, это твой головной убор,
головная боль, твоя заглавная медь,
он будет громить врага, мозгами греметь,
его не ударит молния, не разразит гром,
это твой защитник, подельник, и тебе поделом.

25

Александр Гуревич

10 июня родился Александр Сергеевич Кулик [Гуревич] (1959 — 2002).

* * *

Б. Кипнису

Воробью, залетевшему в холод под землю,
не подняться обратно, да он и не хочет.
Третий год я его щебетанию внемлю,
возвращаясь к себе с наступлением ночи.
Воробей вылетает, резвясь, на платформу
в час, когда едут спать алкаши-пилигримы.
Из дежурки приносят болезному корму
и питья. Так мы с ним и живем, не томимы
ни пургой, ни бесхлебьем, ни зноем, ни жаждой,
и поем, чтоб сказать, как нам это постыло.
То есть мне-таки лучше. Я все же не каждый
день влетаю, себя оторвав через силу
от наземной неволи, что пуще охоты,
в казематы метро, под казенную крышу.
Не того я боюсь, что уволят с работы,
а того, что чириканья здесь не услышу.
Но услышав, узнав, оглянувшись на птичку,
в энный раз убедившись, что всё без обмана,
с замиранием сердца сажусь в электричку
и копейки, копейки берусь из кармана
вынимать — чтобы снять с себя окаменелость,
чтоб, беря сигарет, не казаться богаче,
чтоб торговка сказала: «Спасибо за мелочь»,
чтоб не стыть у ларька в ожидании сдачи.

* * *

В горах дорога смутно на стихи
похожа чем-то. С неба, как по нотам,
скользишь туда, где дым и пастухи,
и поворот рифмуешь с поворотом.
Внизу белеет мирный городок,
на этот раз — шотландский. Черепица
на крышах искушает с первых строк
и тешит взгляд, и хочется спуститься.
Спускаешься, заходишь в магазин,
приобретаешь хлеб и фотопленку,
закуриваешь хмуро, от витрин
и входа в церковь отойдя в сторонку.
Мужчина в шортах, шествуя к горе,
выводит двух собак из переулка.
На улице, как в цинковом ведре,
шаги и шум езды двоятся гулко.
Розаны перед каждою стеной,
и Роберт Бернс на каждой этикетке.

Идешь на берег озера с женой,
как будто возвращаясь из разведки.
Не тормошишь расспросами народ:
того гляди, ответ дадут на гэльском.
Палатку ставишь с ней, как ставил под
Петрозаводском, Каргополем, Вельском.
Под утро твердь глядит сквозь легкий пар
в такую гладь, что скалам бриться впору.
Встаем и мы, и между двух отар
по торной ленте снова лезем в гору.
И вновь внизу продолговатый лох
большую Землю связывает с малой.
Краснеет вереск. Зеленеет мох.
И этот вид — единственный, пожалуй,
который я как память берегу
о крае кельтов, чьи стада стотельчи
и чья черника там, на берегу,
почти как наша, разве что помельче.

* * *

Вертолет, садящийся у областной больницы,
И выкатывающая на зелень «Скорая помощь».
Из окна автобуса смотришь, как из бойницы
крепостной на смычку волшебников добрых. Вспомнишь
тут и музу свою холеную: не до жиру,
на живую нитку, вихрем зарифмовать бы,
чтоб сказать тому вертолетному пассажиру —
«Не горюй, браток; подожди, заживет до свадьбы».
Но тряхнет салон, и вспомнишь, куда ты едешь —
корпуса осклизлые где-нибудь на Песочной, —
пропадет задор и строк винтокрылых фетиш,
поневоле мигом захочется рифмы точной.
И понятно: вот здесь — задачник, а здесь — решебник,
а пейзаж как целое выказан лишь пилоту.
И летит, летит по воздуху друг-волшебник,
и сантранспорт с феями движется к вертолету.
И весенний день чреват переходом к лету,
и в твоем загашнике есть и размах, и роздых.
Опустел газон. И помощи скорой нету.
Только лопасти бьются в небе, вращая воздух.

32