Стихотворение дня

поэтический календарь

Олег Вулф

3 декабря 1954 года в Молдавии родился Олег Владимирович Вулф. Покончил с собой 21 июля 2011 года в США.

* * *

Человек бурятский, сырой лицом,
серый лицом. Выношенный отцом
двубортный выглядел молодцом.
Выглядел на потом. Затем,
что перемена тел.

Простыню перегона тянул вагон
за вагоном. Было пурге невмочь
ступу в воде толочь.
Коммунален, как мысль слепца,
плацкарт с головы, с конца.

Серочь, обморочь. Запах вод.
Шорох звуков и их поход
дальше, в проход.
Духу дышалось и там, где нет.
Щерился узкий свет.

Бурят подумал, что жизнь была
дольше пьянки, когда она
исходит, так и не нащупав дна.
— Ну-у-у, дядя моя! — он сказал себе
и сыграл на губе.

Ночь легла в молоко. Стрелец
молча глядел в люберец-елец
станции и перемены мест.
Плакал ребенок, и был так мал,
что был девочкой и не спал.

Дождь

В потёмках дождь, как через лес мордва,
на войлоке выходит в острова,
и ты глядишь на световые пятна
и слушаешь, как там отводят ветвь,
чтоб лучше разглядеть окно и дверь,
и говорят неслышно и невнятно.

Дождь рушится в себя, как рушат дом,
в котором за обеденным столом,
под грохот, гомон, шум его и гам ты
уснул, не погасив настольной лампы,
и светом окружён со всех сторон,
к которому склоняются гиганты.

И вот ты спишь и выселен во сне
в отечество дождя, и там, вовне
ты видишь сад, и чёрные равнины
распутиц, и подруга и жена
смеющиеся отворяет рамы,
внезапным отсветом озарена.

И лето следом сходится в окно.
И светом полотно занесено,
на стол наброшенное, дно на дно
уставленное донышками света,
и разговор уходит от предмета
в сетчатку лета, сумерек рядно.

Мели свою емелю, гильгамеш
дождя и гула, мирозданий меж
толкуй своё на скаредной равнине,
на сумрачной равнине постовой,
на чёрной горловине узловой,
на государства серой мерзловине.

Простенок, полустаночек, пустырь.
Забелят дырку, выдернут костыль.
Подстанция, ораторов саратов.
Никто тому виной, что вот те на.
И если это ад или стена,
так вот те руль и вот те рубль адов.

Ведь сказано же не тобой и мной,
что есть небесный суд и суд земной,
а этим мраком, всей его толпою,
равнины непроглядною толпой,
которою за мною и тобой
завалят след, за мною и тобою.

И дождь идёт за нами потому
дворами, пустырями, что ему
не проще выйти в пуговицу эту,
чем нам с тобой в единое ушко
двойною нитью. И куда ни шло,
живём, пообтираемся по свету.

Погасят свет за нами, вот тогда
мы станем частью правды, и вода
сойдёт в низины, броды, загарани,
уйдёт в породу пустошей, пустынь.
Забелят дырку, выдернут костыль,
забитый в сердце загодя, заране.

* * *

Николай Нидворяша, спой мне грустное дореми,
как на воре шапкой горит звезда,
как свобода приходит с наганом, и до Рени
жирная неба пашется борозда.

С пересадкой поезд считает свои глотки:
чемоданы, пасынков. Обыкновенно здесь
при хронических мохерах носят вязаные платки,
и событья безжалостны, вопреки нужде.

Как значок зажимает девочка в кулачке,
так заначки свои сторожила жизнь.
Там горбатый ворон с пеночкой на зрачке,
чайник, шарф и дорога. Иди ложись,

сосчитай от одного до сна.
На последний стук переходит слух.
Тишина — как в ухе саднит блесна,
и как волчий билет, не уйдёт из рук.

Путник

Вечером нечего,
Речка нейдёт в ведро.
Вечево во облацех,
нечтое вечеро.

Гуси себя скрипят
с головы до пят.
Вечеро спичное.
Начисто утречно, птичное.

Судьбяна изба,
Прятала ос в меху.
Сослепу с поезда
Вышел, бос в снегу.

Баба, взболтай мирку
лубяной водой.
Дай обспичкаю, люльку выскоблю.
Дай тебя одну люблю-вылюблю.

Знаешь, где умирать умирает шмель?
В солнечных деревнях, у швей.
Ты возьми у неё шинель
Укрой нежней.

10

Леонид Иванов

30 ноября родился Леонид Викторович Иванов (1944 — 2014).

С. Горюнов, В.  Мотрич, Л.  Иванов.
Харьков, 1975. Фото М. С. Басова

ΨЫ

For Ю. Л.

У райских врат парит архангел-птах
У адских врат царит цепной церебрум

На стогнах Рима пепелеют маки
Блудят кометы в зёрнах звёздной ржи
Пасуют гуси — Рим пасут собаки
Тревожно спят хоромы и бараки —
Сторожевые псы не спят во мраке
Мир бороня от порчи и парши

Истлев, дорожных карт линяют знаки
И тяжелеют веки мудрых сов —
Сторожевые псы не спят во мраке,
Блюдя устой осей и полюсов

Учуя зов зловещих голосов
Скулят вразброд придворные собаки
И вторит им проворно вой низов

Сторожевые псы не спят во мраке
Им нипочём тягучий зов часов
Остерегись их яростной атаки —
Рот на замок и двери на засов.

* * *

В мерцанье шума городского
Под гнётом мёртвых пирамид
В раскопах сна тот не раскован
Кто добровольно не убит

Но дезертиру гороскопы
Ночного неба не солгут —
Для самовольного холопа
Есть у владык и цепь и кнут

И истинный беглец однажды
Отыщет выход и исход
В колодец сна скользнув как Гаршин
Шагнувший в лестничный пролёт

Август 1983

* * *

Внезапно о себе напомнила зима.
Ночные облака вдруг вмиг как ветром сдуло
И острая луна по лужам полоснула
И залил мёртвый свет и лица и дома.

Нет в лабиринте стен спасительного лаза
Пусть мотыльки летят на тот запретный свет
Нам остаётся ждать, когда воскресший Лазарь
Для преданных теней откроет лазарет.

А небо и луна — всё это только снится
И тот и этот свет равно сошли с ума
Стена, стена, стена…
А может, мир — больница?
А может просто боль,
Не Ницца, а тюрьма?

* * *

Когда незрячий воздух рассечёт
Топор ладони, падая как кречет
Слепой историограф обеспечит
Всем смертным послежизненный учёт.
Сквозь пальцы глядя — время не течёт.

В песок пустыни воля кости мечет
Оазис сна кочевника влечёт
Слепой игрок играет в чёт и нечет
И слепень жажды жалит и печёт

Жестокость боли жалует и лечит
Неровен час, но непрерывен счёт:
Ручное время нам противоречит

Лишь смерть улыбкой нас очеловечит
Сравняв в правах бесчестье и почёт

22

Анна Глазова

Сегодня день рождения у Анны Саркисовны Глазовой.

* * *

нашло лезвие на остриё
масло на ножны
воздух упал в пропасть
и она его ест

крутится по дому
местное из мест
ветер точит лопасть
о свою же кожу

свет разгребаешь как каштаны в огне
и тень со стеклом сливается в шатком окне

* * *

в темноте перегона
на червивой доске
картами мира
играли
два любителя ехать.

в их ладони
лежала, с надломом,
фуражка,
проводник искал стрелку,
рельс и костыль,
непокрытый король.

меж вагонов, вслепую,
на чёрном колене,
гадальной колодой
из штанины вокзальной воровки,
на провод, на холод
и на дырку в кармане воровки.

* * *

и в этом голубином зрелище,
ты так думаешь, будет нам место?
кто уступит? кто со временем
стали призраком общего места.
те, чей призрак, весь на один,
перестал появляться, стал призрак.

и чего не приснится под этим-то сирым небом.
между делом и не́делом: слушаю. да.
ты, опивки синего моря в пластмассовой раковине,
говори мне. шёпот пены на пиве.

не сошлют и на море.
и туда теперь можно ведь дозвониться.
пить, пить, солёной воды из-под крана,
как мак и как память, замолчи меня,
Тихон, «не могу говорить», повторял ты,
не могу говорить.

* * *

взять лекало и крыть
топкую голубятню, волчарню,
отпечатками голубей,
где у зверей
твёрдая пища, и не поломать голубых зубов
плотною черепицей
как чаща,
вяленой рыбой и торсом,

и собрать, собрать черенки,
в лысую шкуру
и щебень,
щебень и
черенки расколовшейся тверди,
разошедшейся, расколовшейся хляби.

взять лекало и крыть.

* * *

прошло девять месяцев
мышь рожает гору
целая цепь гор
ползут к горизонту
столпились у моря

давай дышать
быть
не мышь не гора
облака проползают по небу
червяки проползают в земле
и оставь им небо,
небесным

* * *

яблоки, двое, повисли
среди расщеплённой стены.
падать некуда: тяжесть пропала
в сердцевине скалы.
сквозь труху у проёма
рвётся, рвётся дичок.
обе ветки прогнулись от звука.

если полость тумана нежна,
то в неё упадём.

13