Стихотворение дня

поэтический календарь

Иван Жданов

Сегодня день рождения у Ивана Фёдоровича Жданова.

Мастер

Займи пазы отверстых голосов,
щенячьи глотки, жаберные щели,
пока к стене твоей не прикипели
беззвучные проекции лесов!

Он замолчал и сумрак оглядел,
как гуртоправ, избавясь от наитья.
Как стеклодув, прощупал перекрытья.
И храм стоял, и цветоносил мел.

Он уходил, незрим и невесом,
но тверже камня и теплее твари,
и пестрота живородящей хмари
его накрыла картой хромосом.

Так облекла литая скорлупа
его бессмертный выдох, что казалось —
внутри него уже не начиналась
и не кончалась звездная толпа.

Вокруг него вздувались фонари,
в шарах стеклянных музыка летела,
пускал тромбон цветные пузыри,
и раздавалось где-то то и дело:
«…я …задыхаюсь …душно …отвори…»

И небеса, разгоряченный дых,
ты приподнял, как никель испарений.
Вчера туман с веревок бельевых
сносил кругами граммофонной лени
твой березняк на ножницы портних.

* * *

Мороз в конце зимы трясет сухой гербарий
и гонит по стеклу безмолвный шум травы,
и млечные стволы хрипят в его пожаре,
на прорези пустот накладывая швы.
Мороз в конце зимы берет немую спицу
и чертит на стекле окошка моего:
то выведет перо, но не покажет птицу,
то нарисует мех и больше ничего.

Что делать нам в стране, лишенной суесловья?
По нескольку веков там длится взмах ветвей.
Мы смотрим сквозь себя, дыша его любовью,
и кормим с рук своих его немых зверей.
Мы входим в этот мир, не прогибая воду,
горящие огни, как стебли, разводя.
Там звезды, как ручьи, текут по небосводу
и тянется сквозь лед голодный гул дождя.

Пока слова и смех в беспечном разговоре —
лишь повод для него, пока мы учим снег
паденью с облаков, пока в древесном хоре,
как лед, звенят шмели, пока вся жизнь навек
вдруг входит в этот миг неведомой тоскою,
и некуда идти, — что делать нам в плену
морозной тишины и в том глухом покое
безветренных лесов, клонящихся ко сну?

Восхождение

Стоит шагнуть — попадешь на вершину иглы,
впившейся в карту неведомой местности, где
вместо укола — родник, вырываясь из мглы,
жгучий кустарник к своей подгоняет воде.
Дальше, вокруг родника, деревень алтари,
чад бытия и пшеничного зноя дымы.
Там начинается воля избытком зари,
там обрывается карта в преддверии тьмы.
Все это можно любить, не боясь потерять,
не потому ли, что картой поверить нельзя
эту безмерную, эту незримую пядь,
что воскресает, привычному сердцу грозя.
Здесь, что ни пядь под стопой, то вершина и та
обетованная ширь, от которой и свету темно:
никнет гора, или рушится в ней высота,
или укол простирает по карте пятно.
Это твое восхожденье, в котором возник
облик горы, превозмогшей себя навсегда.
Стало быть, есть воскресенье, и ты — проводник
гнева и силы, не ищущих цели стыда.
Это Георгий своим отворяет копьем
пленный источник, питающий падшую плоть.
Отблеском битвы, как соль, проступает на нем
все, что тебя ни на миг не могло побороть.
Стало быть, есть красота, пред которой в долгу
только она лишь сама как прибежище чар.
Всадник, заветную цель отдающий врагу,
непобедим, ибо призван растрачивать дар.
Здесь и теперь в этом времени вечности нет,
если, сражаясь, себя разрушает оно,
если уходит в песок, не стесняясь примет,
чуждое всем и для всех безупречно равно.
Не потому ли нацеленный в сердце укол
всей родословной своей воскресает в тебе,
взвесью цветов заливая пустующий дол,
вестью племен отзываясь в пропащей судьбе.
Это нельзя уберечь и нельзя утаить,
не промотав немоту на избыток вестей.
Значит, шагнуть — это свежий родник отворить,
значит, пойти — это стать мироколицей всей.

* * *

Кости мои оживут во время пожара,
я раздую угли в своих ладонях.
Но и в таком костре мне мой двойник не пара —
бездны играют в прятки в оцепенелых доньях.

Произнесите вслух: нет ни кулис, ни падуг,
и соберите в персть горсти и троеперстья —
вас разоденут в стыд девять покорных радуг,
небо кремнистой кожей, огнь безъязыкой вестью.

Дым от такой страды смертным глаза не выест,
олово, а не спирт будет тащить на крышу.
Может, тогда и впрямь время меня не выдаст —
пенье Твоих костей, Господи, я услышу.

173

Яна Токарева

Сегодня день рождения у Яны Александровны Токаревой.

* * *

я хочу чтоб ты замерла такой
с чрезмерно вздёрнутой вверх рукой
турникет метро от избытка сил
карточку укусил

чтобы ты схватилась чудесный сплав
на ходу поправив ли придержав
подбородком скрипку ли головой ли
воздух предгрозовой

речевой фигурой или морской
от озноба скорчившейся в жару
я хочу чтоб ты замерла такой
что и я взглянув на тебя замру

а потом на чьё-либо раз два три
выдохни отомри

К счастью. Ода

Смотри, что мне в один прекрасный день
заметить перепало:
что руки у людей – что редкая сирень,
хрупки и пятипалы.
Смотри, какое мне заметить довелось,
какое в воздухе нашлось
всего за день до помраченья духа,
до беспросветной, давящей любви,
чреватой, впрочем, обостреньем слуха, –
и се – la vie.
Ай зелень! Сколько ни дави,
а всюду ко двору.
И так-то снисходительно спокойна,
что урны сталинского дома ввечеру
становятся Италии достойны.
Что нужды, что грядет на следующий день,
что редкая сирень,
что руки у людей,
ещё асфальт лежит как бы зеркальный,
омытый влагой майския дождей
и струями машины поливальной,

слова ещё просты,
прозрачны фразы,
ещё, как подзаборные коты,
мне вешние мальчишки ясноглазы
и я не доросла до высоты
служения с другими наравне;
надломленный, поверхностный подросток,
я только то и чувствую вполне,
как просто эта жизнь даётся мне
и как потом отнять её не просто.

* * *

Что же ты стала так часто садиться на ветку,
птица моя, ты же знаешь, всё понарошку,
выбили эту ещё из-под ног табуретку,
значит, и эта была с отломанной ножкой.

Мало ли, может, и ветка ещё умудрится
вдруг обломиться, да мало ли, что ещё там.
Это же надо же так запыхаться, птица,
что усомниться в оправданности полёта.

Краткое размышление
о Божьем величии

Илье

Мне было не до мелочей,
а нынче замечаю
пылинку в солнечном луче,
собачку чау-чау…

Столь чудны нынче на земле
Всевышнего дела,
что я чуть-чуть навеселе:
очки приобрела.

* * *

Филе

взрослеть что залезать под душ ледяной
уж вроде бы и животом под ним и спиной
а всё какою-то пяткой страшно дышать
там наверно душа

Май ко дню рождения

Саше Дельфинову

по штатам бродит ураган мефодий,
покрыта куба коркой ледяной,
московские вороны не находят
оголодав кормушки ни одной

недаром видно было мне тревожно
узнав забеспокоилась не зря
что одуванчик в железнодорожном
расцвёл двенадцатого января

128

Михаил Яснов

8 января родился Михаил Давидович Гурвич (1946 — 2020).

Зимняя сказка

Шел солдат по батарее
Парового отопленья,
Нёс военные трофеи –
Лист капустный и печенье,
А навстречу
В шлеме смятом
С ним на битву мчался конник…
А потом они с солдатом
Взобрались на подоконник.
Посмотрели –
А снаружи
Ветер воет, снег пуржится.
До земли промерзли лужи.
На карнизе стынет птица.
Позабыли про трофеи,
Про победы-пораженья –
Взять бы птицу
К батарее
Парового отопленья!
Тот в стекло мечом стучится,
Этот –
Пикою железной.
Встрепенулась крошка-птица,
Оглянулась –
И исчезла…
И всю ночь стояли рядом
И в окно глядели грустно
Храбрый конник в шлеме смятом
И солдат с листом капустным.

<1991>

Отрочество. Новый год

Застрявшая в прошлом картина
с намеком на поздний рассказ:
безногая девочка Зина
жила в переулке у нас.

Ходила с клюкой и обидой,
смертельной обидой калек.
С хорошею девочкой Лидой
она не встречалась вовек.

Хороших у нас не бывало —
ну, разве что в книжке засек;
продажная девочка Алла,
да спившийся мальчик Васек.

Кто вырос, кто сразу на вынос.
Как прожитый век ни шерсти,
сегодня поди созови нас —
очнется один из шести.

Не то чтобы тихо и кротко,
но жизнь не пуская вразнос,
я страшное слово “слободка”
в себе, словно пулю, пронес.

А все еще вижу невинный,
тот давний туман и дурман:
с безногою девочкой Зиной
сквозь линзу глядим на экран

и детского ищем резону,
о чем-то беззвучно моля
звезду, осветившую зону
над Спасскою вышкой Кремля.

Открытие станции

Мне девять лет. Построено метро.
Там, под землей, хрустальные колонны.
Ждут поезда. Вокруг от глаз пестро,
и ватники чисты и окрыленны.

Толпа готова перейти на крик,
а кто-то в давке охает и стонет.
Все счастливы, как будто в этот миг
в гробу хрустальном Сталина хоронят.

Колыбельная для мизинчика

Однажды мизинец
Пошел в магазинец
И каждому братику
Выбрал гостинец:
Большому пальцу —
Шарик на нитке,
Указательному —
Открытки,
Среднему —
Кукольного человечка,
Безымянному пальцу —
Колечко,
А себе, родному, —
Дрему…
До чего же приятный
Гостинчик —
Засыпай поскорее,
Мизинчик!

55