Стихотворение дня

поэтический календарь

Виктор Iванiв

11 апреля 1977 года родился Виктор Германович Иванов (Iванiв). Покончил с собой 25 февраля 2015 года.

* * *

Прибитые леса во хмелю дремлют
и ломит и молит волна корму двойную
а молния ломается и медлит
и метит на гору мертвит в грозу дневную

а желтая свеча ровна что камень
как вереск как сверчок и церкви там
виднеются в воде пред облаками
матрос качается подобно циркачам

по воздуху и сквозь и чрез рогожу
где перекинутое солнце обрекло
и желчно жестко горло гложет
а бересклет уж снегом занесло

и море рваное как ворон облетает
и к покоробленному кораблю
собаки и калеки ковыляют
и выколота степь та ковылем

часы время тогда на стебле скоблит
и паутина тусклая сойдет
с вещей и конь собьет оглобли
и на опушке два светильника растет

как в декабре деревья голодают
а солнце деревянное темно
и за кладбищем где-то пропадает
хоругвь как птица за домами дно дневно

и в норах и в норах тогда лисицы ноют
и выше подымается петля
и только астра растет под горою
а повилика виется у плетня

но поздно — ставни врозь! из-за окошка
так поддувает что в огонь
и тонка стенка сеть перепонка
как бубенец как кость как сон

«Алеша». Читает автор

Алеша

Проплывают пред глазами пешеходы и земля
А на ней деревья буквой йот и игрек тополя
Наш троллейбус плавно едет прямо по прямой
И сегодня воскресенье летний день и выходной

Мы с товарищем Алешей едем и едим
И едим мороженое впрочем ест его один
Да Алеша мой товарищ и садимся в первый ряд
Нашего кинотеатра «Пионер» стоим в дверях

Впрочем и в кинотеатр на американское кино
Не останусь я с Алешей лучше буду пить вино
Мы в дверях стоим и курим впрочем я один курю
И рассказываю Леше как по-немецки говорю

Говорить я по-немецки только лишь во сне могу
А курю я очень много стало быть занемогу
А Алеша уж не курит занемог и перестал
И в вине бы тож конечно он от друга не отстал

Скажет мама мне жениться внуков надо заводить
И об этом с мамой Леши есть о чем поговорить
Только Леша мой товарищ побледнел и похудел
Ну а я хоть ем не много очень быстро потолстел

Караулят нас болезни и у каждого своя
Хотя раньше пили вместе и курили он и я
А теперь курю и пью я он мороженое ест
И никто и в ус не дует что остались без невест

Видно что по одиночке расставаться надо нам
И несут уже веночки к нашим пох похоронам
Раньше пили мы с ним вместе одному дорога в рай
А другому в расчудесный неветшающий сарай

Может сжалится апостол хлеб один делили мы
И в груди один носили светлый образ Фатимы
И хотя не воевали пусть хоть в праздники войны
я смогу увидеть друга нет на нас вины

Похороны на солнечном берегу

Гроза открылась окнами гробовыми,
не подпускали туч, с белеющих перин
не приподняв, и не намылив головы и м,
— ногой отпинывали с моста, из-под перил.

Как вылитые! — только воском поднови их!
сунь папироску — непослушный рот кривит,
потом пошли машины поливные:
лежат, железом от гвоздик разит.

Разинув рты, гонялися мальчишки:
«вот-вот раскланяются», «вот бы умереть!»
теперь уж поздно, пол не подтереть,
и удивлялися вскочившей шишке.

До самых вывесок, витринок ритуальных
покачивала их неверная рука,
валились их тела, ванильны и овальны,
лупился свет с лопат издалека.

От солнца отклонясь, цена невелика,
как мухи сонные их жены целовали
в лоснящиеся лбы наверняка.

10

Лев Беринский

6 апреля был день рождения у Льва Самуиловича Беринского.

* * *

Был звон. Там пели на баяне.
И тихо, не сжигая льна,
по уходящей вниз поляне
катилась белая Луна.

Как легкий обруч шла она,
холодным пламенем пылая,
и звери прыгали сквозь пламя,
и морж смеялся, всплыв со дна.

В поля, в чём есть, тянулись жены.
Шли лошади завороженно,
роняя изо рта овёс.

Как изваянья, стыли дрофы.
Был звон. И сладость катастрофы,
и лица, взбухшие от грёз.

* * *

Притихни, девушка, не плачь,
не шевели, молясь, губами,
сын звездный, маленький рогач
всё путается под ногами
в тени вечерних синих дач,
за переборкой в старой бане,
в лесу — головкой меж грибами,
весь наготове как палач.

Забудь хлопки надутых щёк,
шитьё у зеркала и пенье,
заслышав соловьиный щёлк,
будь осторожна, сдвинь колени,
бог знает, что ему ещё
придет на ум его олений…

«Фетюк несчастный, жалкий дух». Читает автор

* * *

В. Ховенко

Фетюк несчастный, жалкий дух,
с улыбкой милого незнайки,
к моим мольбам как камень глух,
стоит, внимая птичьей стайке.

Вдруг среди лютиков и мух
завидит девку на лужайке
и правит дышлом таратайки
в тьмутаракань ей, под лопух.

С нее сойдя как царь Салтан,
пойдет слоняться по садам,
наестся груш, соснёт под сливой.

Обшарит свалки и поля.
И возвращается счастливый,
консервной банкою пыля.

Кардымово. 1964

Тяжелый сон мне был предупрежденьем
о том, что мир вступает в Судный день,
а утром, как накликан сновиденьем,
на площадь из окрестных деревень
поплелся люд на сход, кому ни лень,
кому всяк день был светопреставленьем —
шли охая, кряхтя, крестя с сомненьем
зевок, перекурить присев на пень…

И вышел к ним сияющий архангел.
И для начала синь небес отхаркнул
и гаркнул так, что стойбища скворцов
осыпались, а даль небес прогнулась
вокруг райцентра, но не пошатнулось
под вестником дощатое крыльцо.

* * *

Раскрывшись, всё распахивался холм,
осенние сады свои смещая,
и свет земной, отсвечивая мхом,
в пролом стекал, пустоты освещая.

И там — как маршал, на коне верхом
сияла мама, следом — учащали
свой шаг слепцы, и птицы шли в печали,
а тени осеняли ход грехом.

Они прошли не глядя, скрылись в поле.
Душа моя исхрипла вся от боли
и ластилась ко мне как никогда.

Пустой, нёс эхом холм, кусты отбросив.
Я оглянулся: колыхалась осень,
свет налетел — и я шагнул туда.

13

Алексей Решетов

3 апреля родился Алексей Леонидович Решетов (1937 — 2002).

* * *

Может, чёт — а может, нечет,
Может, плакать — может, нет.
Может, утро — может, вечер.
Может, темень — может, свет.
Может, дальний голос вьюги,
Может, тихий волчий вой.
Может, губы — может, угли.
Может, сторож — может, вор.
Может, я тебя бросаю,
Может, я тебя ловлю.
Может, я тебя спасаю,
Может, я тебя гублю.

1962

* * *

Я из чёрного теста, из пепла войны.
И стихи мои, как погорельцы, грустны.
Лишь закрою глаза, и опять я — малец,
В неокрепшее темечко метит свинец.
И несёт почтальон на потёртом ремне
Безотцовщину чёрную брату и мне.

«Убитым хочется дышать». Читает автор

* * *

Убитым хочется дышать.
Я был убит однажды горем —
и не забыл, как спазмы в горле
дыханью начали мешать.

Убитым хочется дышать.
Лежат убитые глубо́ко
и тяжело им ощущать
утрату выдоха и вдоха.

Глоточек воздуха бы им!
На все их роты, все их части.
Они бы плакали над ним.
Они бы умерли от счастья.

* * *

Владимиру Крупину

Я летал в небесах, я не чуял земли.
Руки странную легкость и мощь обрели.
Стал неистовым дух, стал пронзительным взгляд,
Я летел и не чаял вернуться назад.
Даже сердце огнем полыхало иным.
Только бедный язык оставался земным.
Никакие пути, никакие века
Не отнимут у нас своего языка.

* * *

Как жили женщины в бараке
У нас в посёлке горняков,
Как смело вмешивались в драки
Парней и взрослых мужиков,

Как тонко чистили картофель,
С трудом добыв у куркулей,
Как ворожили на крестовых
И на червовых королей,

Как грудь над люлькой обнажали
И тихо пели: ай, ду-ду…
Как утром шпильки ртом держали —
Всё это было на виду.

Да и фанера переборок
И коврик с парой лебедей
От их ночных скороговорок
Не обособили людей.

И нас, мальчишек, волны грусти
Неизъяснимой брали в плен.
И свет таинственных предчувствий
Всё шёл и шёл от смежных стен…

Мы убегали под берёзы —
Живой и мёртвою водой
Там представлялись их угрозы,
Их женский шёпот молодой.

* * *

Сапожник допился до белой горячки,
Поэт дописался до белых стихов.
И белая пена в корыте у прачки —
Как белые овцы у ног пастухов.
Как белые стены покрашены мелом,
И белый из труб поднимается дым,
И белый наш свет называется белым —
Не чёрным, не розовым, не золотым…

1965

46