Стихотворение дня

поэтический календарь

Михаил Генделев

28 апреля родился Михаил Самуэлевич Генделев (1950 — 2009).

«Ночные маневры под Бейт Джубрин». Читает автор

Ночные маневры под Бейт Джубрин

I

Я младшей родины моей
глотал холодный дым
и нелюбимым в дом входил
в котором был любим
где нежная моя жена
смотрела на луну
и снег на блюде принесла
поставила к вину
она крошила снег в кувшин
и ногтем все больней
мне обводила букву «шин»
в сведении бровей
узор ли злой ее смешил
дразнила ли судьбу
но все три когтя буквы «шин»
горели в белом лбу.

II

Я встал запомнить этот сон
и понял где я сам
с ресниц соленый снял песок
и ветошь разбросал
шлем поднял прицепил ремни
и ряд свой отыскал
при пламени прочли: они
сошли уже со скал
но я не слушал а ловил
я взгляд каким из тьмы
смотрело небо свысока
на низкие холмы
и в переносии лица
полнебосводу в рост
трезубец темноты мерцал
меж крепко сжатых звезд.

III

А нам читали: прорвались
они за Иордан
а сколько их а кто они
а кто же их видал?
огни горели на дымы
как должные сгорать
а мы — а несравненны мы
в искусстве умирать
в котором нам еще вчера
победа отдана
играй военная игра
игорная война
где мертвые встают а там
и ты встаешь сейчас
мы хорошо умрем потом
и в следующий раз!

IV

И я пройду среди своих
и скарб свой уроню
в колонне панцирных телег
на рыжую броню
уже совсем немолодой
и лекарь полковой
я взял луну над головой
звездою кочевой
луну звездою путевой
луну луну луну!
крошила белый снег жена
и ставила к вину
и головой в пыли ночной
я тряс и замирал
и мотыльки с лица текли
а я не утирал.

V

Как медленно провозят нас
чрез рукотворный лес
а темнота еще темней
с луной из-под небес
и холм на холм менял себя
не узнавая сам
в огромной пляске поднося
нас ближе к небесам
чтоб нас рассматривала тьма
луной своих глазниц
чтоб синий порох мотыльков
сошел с воздетых лиц
чтоб отпустили нас домой
назад на память прочь
где гладколобый череп мой
катает в детской ночь.

вокзал инферно

Пес к ней приблизился руки лизать смирный —
белые она подставляла руки,
Посередине площади пили мы вермут —
это к разлуке — я говорил — это к разлуке.

Она повторяла: «К разлуке, и непременно.
Да вы и все понимаете сами».
Но не пошли ей за это судьбы надменной.
Хотя и это, наверное, благо.
Амен.

И говорю: в мертвом море есть мертвые броды.
Перейдя, и заказывают эту отраву.
И море само разливает мертвую воду,
настоенную по рецептам Варравы.

— Что ж, будем пить и веселиться будем, — дама сказала, —
а если уж с джином — то жизнь эта точно к хамсину.
Псы собрались на площади перед вокзалом —
все как один
оближут ей руки.

Жестоко, что дама приснилась в белом и немолодая.
Очередь псов собирается с нами выпить за верность.
Что сейчас будет — я угадаю:
будет хамсин на пути к инферно.

Часов пробивается стебель в петлице вокзала,
Что ж, кавалеру и точное время разлуки — благо, знаете сами.
— То есть — мы расстаемся, — она сказала, —
и, пожалуйста,
вермута — даме.

Что теперь делать с пьяною — непредставимо.
Агнец пусть ей приснится, и будем гулять попарно
перед вокзалом «Инферно», где на проходящих мимо
небо шипит, на плевки как потолки пекарни.

И кавалеры все разумеют на идиш, как в Польше, —
вот уж где точно не буду, по крайней мере,
я и вообще никогда больше, наверно, не буду,
кроме тех мест,
где возит автобус на мертвое море.

Да, мы, погружаясь в инферно, лишь возвращаемся аду.
Дамы, наверно, желают, чтобы случилось чудо,
да Мертвое море колышет мерно мертвую воду —
скверно, но я отсюда уже никогда не уеду.

И будем пить вермут и можжевеловку с запахом северной жизни.
Дама сказала, что больше не в силах и хочет сына.
Ах, если верность имеет значенье в джине —
будем считать,
что верен рецепт хамсина.

Ну а теперь о любви, о любви коварной,
ну а пожалуй — лучше за самый вермут.
Ну а теперь, когда мы подошли к инферно,
выпьем за пса и будем вести себя смирно.

152

Ольга Кольцова

Сегодня день рождения у Ольги Петровны Кольцовой.

* * *

Свет преломленный кристаллом бескровная рана
взгляд отторгаемый хрупкой стеклянной плевой
не забытье не забвенье но глаз урагана
трапеза неразделенная чахлый привой
птичья кутья трехгрошовый огонь над погостом
в пламени бледном гляди приближается жнец
и комариною пляской в пространстве безостом
пепел над вестом над нордом и зюйдом и остом
виево веко покров безутешных сердец

* * *

Если незримого взрыва осколки застыли
в душах во вспоротых венах в пучках сухожилий
что за дорога которой шагаешь во тьму
что за дорога тропа чуть заметная змейка
в ельнике старом где бродит судьба-лицедейка
тенью бросается под ноги в сизом дыму

что там поскребыш последыш забытых мелодий
пасынок ритмов и вечная тема пародий
черствый сухарь догрызи и водицей запей
«чортовым пальцем» черти на песке свое имя
чертов подменыш не названный чудище в гриме
чертополох ли татарник иль просто репей

так и бродить нетореными тропами века
где-то болото трясина а где-то засека
или нехоженый наледью режущий наст
впрочем былое настигнет и петлю затянет
так что ступай себе с миром грядущее грянет
и нищеброду на бедность полушку подаст.

8

Светлана Кекова

Сегодня день рождения у Светланы Васильевны Кековой.

Размышления над картой звездного неба

1

Что время? Мир, открывший влажный рот,
чтобы себя глотать и плодоносить,
тем самым замыкая плоти круг.
Но ты себя не выронишь из рук,
чтоб вещество любви, как землю, бросить
в могилу тела, в сей водоворот.
У ямы лона страсть тебя пугает,
раздваивает тело, раздвигает,
и в устье жизни, как в преддверье ада,
ты ртом сухим хватаешь кислород,
висящий в небе кистью винограда.

2

Но в яме неба есть свои жильцы:
там тоже оживают мертвецы —
их губы молча произносят свет
и лишь на миг смыкаются, слабея,
но в это время в небе виден след
ползущего куда-то скарабея.
Он катит шар перед собой, как ртуть,
туда, где ниц лежит Кассиопея
и неживую обнажает грудь,
откуда вечно Путь струится Млечный,
безмерно сладкий, мертвый, бесконечный.

3

Но разве можно тело хоронить,
и в смерть ронять себя — и уронить,
и плавать в ней, в воде околоплодной,
и страсть свою настолько удлинить,
чтоб чистым тканям тела перегнить
и превратиться в хаос первородный
протяжный голос пола не мешал?
Вонзились звезды, словно сотни жал,
в такую плоть, которой все едино —
язвит ее любовь или кинжал,
начало жизни или середина.

4

И крепкие дубовые лари,
в которых спят герои и цари,
святые и великие блудницы,
открыты, словно тайные гробницы,
и в щели тел, в их теплые глазницы
любовь свои вставляет янтари:
вот Ящерица, Рыба, Скорпион,
Рак, Треугольник, Южная Корона —
сиянье, бесконечное, как сон,
который видел Бог во время оно.

1986

«У прошлого запах укропный». Читает автор

* * *

У прошлого запах укропный — и мне не сносить головы…
Смеркается. Зверь допотопный выходит из темной травы.

Ни страха, ни плотского пыла, ни плоской звезды в кулаке —
сорвем ли кукушкино мыло и спустимся к мелкой реке,

возьмем ли себя на поруки, сойдем ли случайно с ума —
Саратов, Великие Луки, Москва, Петербург, Колыма

плывут по теченью поло́вой, корой и древесной трухой,
а волны горы Соколовой покрыты сиренью сухой.

Шиповника нежная рана видна сквозь нетающий снег,
двадцатого, в месяц нисана Господь остановит ковчег,

и ты, очарованный странник, изгнанник и вечный изгой
увидишь звезды многогранник сквозь ставни с тяжелой резьбой.

Ты Библос увидишь и Фивы, и крикнешь, как Ной, в пустоту,
что листья двудомной крапивы у голубя сохнут во рту,

что Ноя послушное семя приветствует ангелов рать,
а нам — сквозь пространство и время друг друга по имени звать.

* * *

Там жили понедельник и среда.
Среда любила маленькие вещи —
иголки, гвозди, дыры в потолке.
А понедельник плакал иногда,
по воскресеньям выглядел зловеще.
Возились тихо мыши в уголке —
их злые дети с длинными хвостами —
и крошки хлеба прятали в руке.

Вода перемещается в реке.
Любовники меняются крестами.

Вот шевелится рыба в рыбаке
остатками поджаренного тела.
На плоском блюде блещет чешуя.
Рыбак стоит в дурацком колпаке,
душа летит, куда она хотела,
а не туда, куда хотела я.

Ее встречают вторник и четверг,
грозы июльской Божий фейерверк,
безумный дятел, жемчуг пресноводный.
Там стая птиц легка, как детский всхлип,
и караван ветхозаветных рыб
бредет по суше, ни на что не годный.

134