Стихотворение дня

поэтический календарь

Торквато Тассо

11 марта 1544 года в Сорренто родился Торквато Тассо. Скончался 25 апреля 1595 года в Риме.

Портрет работы А. Аллори

Освобождённый Иерусалим

Песнь вторая (отрывок)

И снова ночь прохладу принесла
Со дна морей, светилу неподвластных,
Когда явились в лагерь два посла
В диковинных чалмах, в плащах атласных.
Пажи, оруженосцы без числа.
Речений не жалея сладкогласных,
Охране объявили пришлецы:
“Египетского царства мы гонцы!”

Один из них, Алет, душою черствый,
Был выходцем из городских низов.
Он рано понял, сколько ни упорствуй,
Удача не придет к тебе на зов.
Благодаря коварству и притворству
Он сделался важнейшим из тузов,
Усвоив тактику отпетых бестий,
Наветы прятать под личиной лести.

Вторым послом могучий был черкес:
В Египет он пробрался голодранцем
И в краткий срок на самый верх пролез,
Не думая блистать придворным глянцем, —
Воинственностью приобрел он вес,
Упрямой склонностью к жестоким танцам.
Аргантом звался он на новый лад,
Из тысячи богов избрав булат.

Наказ халифа привезли вельможи,
И Готфрид принял их в своем шатре —
На стуле струганом, а не на ложе,
Не в злате, не в парче, не в серебре.
Во всем обличье — простота, и все же
Величья больше, чем в любом царе!
С презреньем к рыцарям чужеплеменным
Аргант отделался кивком надменным.

Алет, напротив, крайне был учтив,
Храня до буквы этикет придворный:
Стоял, ресницы долу опустив,
И руку правую в мольбе притворной
Поднес к груди — в почтении ретив,
Хвалами сыпал с живостью проворной.
Немало выучив сирийских слов,
Латины понимали речь послов:

“О витязь, вожака и воеводу
Признали витязи в тебе одном!
С тобой прошли они огонь и воду,
В цепи побед ты главным стал звеном.
К азийскому вознесся небосводу
Твой гений в ореоле неземном.
От Геркулесовых столбов до Нила
Чело твое победа осенила!

Легенды о свершениях твоих
Гуляют по кочевьям и селеньям.
Наш царь готов часами слушать их,
С восторгом говоря и удивленьем
О том, что породнило вас двоих,
О том, что чуждо низким помышленьям.
Единству помыслов не прекословь! —
Вы разной веры, но сильней любовь.

Египта царь играть не станет труса —
Я — дружбы, мира и любви посол!
В Аллаха верит он, ты — в Иисуса,
Но чистый сердцем победит раскол.
Тебя он ограждает от искуса
У друга нашего отнять престол.
И дабы не накликать худших бедствий,
Подумать просит о добрососедстве.

Чужих земель завоевал ты тьму.
К чему тебе еще одна крупица?
К чему какой-то город, не пойму?
Нам за друзей нельзя не заступиться.
Забудь Солим, и царству твоему
Некрепкому дадим мы укрепиться.
Объятья дружбы царь тебе отверз —
Что перед вами турок или перс?

Тобой гордятся парии и принцы,
Так много ты свершил в короткий срок!
Тебе врата открыли левантинцы,
Твой бранный крик, твой неумолчный рог
Достиг забытых Господом провинций,
Где нет теперь нехоженых дорог.
Со временем еще сильней ты будешь,
Но знай, что новой славы не добудешь!

Вершину славы покорив давно,
Подняться выше ты уже не сможешь.
Добро свое ты приумножишь, но
Былую славу вряд ли приумножишь.
А может быть, со славой заодно
Утратить большее себе поможешь:
Сглупа поставишь на кон то, что есть,
Игре и случаю доверив честь!

Я знаю, в штабе христианском кто-то
Ревнует, что ты строишь на века,
И, слушая такого доброхота,
На новый штурм бросаешь ты войска.
Но если сам взыскуешь ты почета
И лакомого не отдашь куска,
Ты убежишь от мира и покоя,
Как трусы убегают с поля боя.

Тебя толкают на опасный путь,
Не веря, что твой путь судьбой проложен.
Тебе нашептывают: «Смелым будь,
И меч почаще вынимай из ножен!»
Ты вздумал в Азии пожар раздуть,
Пока Ислам не будет уничтожен:
Такая речь для воина бальзам —
К непрошеным ведет она слезам.

Ужели, обезумев от наживы,
Твой взор кровавой застлан пеленой?
Подумай, как погибельны и лживы
Пути, подсказанные нам войной!
Сегодня мы сильны, богаты, живы,
А завтра в мир отправимся иной!
Карабкаясь к вершине неизвестной,
Не окажись над пропастью отвесной!

Настанет день, и для святой войны
Соединятся витязи Аллаха:
Поддержит турка, не щадя казны,
Египет — от халифа до феллаха,
И персы, и Хасановы сыны.
Что ждет тебя — победа или плаха?
Ах, нет! Твой бог для греков тоже свят —
Нас греки набожностью удивят!

В одну измену веруют ромеи —
Нет, не в одну, а в тысячу измен!
Свиваясь в тысячу колец, как змеи,
Они сосали кровь из ваших вен!
С чего ты взял, что чище и прямее
Коварный станет грек у этих стен
И, забывая о земной награде,
Пойдет на смерть твоей победы ради?

Ты веришь в силу преданных полков,
И от полков тебе почет особый,
Но знай, их пыл давно уж не таков,
И в бой они не рвутся с прежней злобой.
Ты врозь громил сатрапов и царьков,
Теперь всех вместе одолеть попробуй!
Дай срок и, чуя иноверный кнут,
К Египту турки с персами примкнут!

Но даже если решено на небе,
Что рыцарский заговорен булат,
И ты неодолимый вынул жребий,
Твои владенья отвоюет глад!
Солдатам, умоляющим о хлебе,
Не нужно больше ни щитов, ни лат —
Врага такого сколько ни преследуй,
Он посмеется над твоей победой!

Дотла вокруг все будет сожжено,
Припрячет снедь крестьянин правоверный,
В подвалы крепостей свезет зерно,
Водой наполнит емкие цистерны.
Когда солдат не пил, не ел давно,
Он больше не солдат, а зверь пещерный.
И где для лошадей найдешь ты корм,
Когда над морем разразится шторм?

А может быть, царем соленой бездны
Ты стал, подняв стихию на дыбы,
И бездна, пред которой бесполезны
Глухие наши стоны и мольбы,
Почувствовала твой мундштук железный,
И турки разбежались без борьбы,
И персы, видя пенные громады,
Не верят в мощь египетской армады?

Отныне, рыцарь, из войны любой
Победу извлекать ты должен дважды,
За полбеды считая каждый бой,
За полпобеды бой считая каждый:
Что пользы, если враг разбит тобой,
А ты умрешь от голода и жажды?
Что пользы, если наш разгромлен флот,
А сухопутный устоял оплот?!

О, если вправду ты не видишь прока
В согласии с египетским царем,
Ступив бездумно на стезю порока,
Грозя войной одновременно трем
Владетельным наместникам Пророка,
Мы верных для молитвы соберем,
Дабы свое ты изменил решенье
Народам азиатским в утешенье.

Но и клевреты алчные твои,
Привычные к сраженьям и походам,
Должны понять, что новые бои
Ведут не к новой славе, а к невзгодам.
Взгляни: вдали от дома и семьи
Моряк скитается по бурным водам,
Но, в бухте наконец найдя покой,
Назад не рвется на простор морской!”

Умолк посол и, как сердитый улей,
Заволновался христианский штаб,
Все потонуло в недовольном гуле,
Дождался Готфрид, чтобы гул ослаб,
По рыцарям глаза его скользнули
И четко, чтобы мог понять араб,
К Алету обратился с речью гордой,
В лицо вельможи взор вперяя твердый:

“Посол, в словесной вязи ты увяз,
Угрозы с грубой сочетая лестью.
О, если царь Египта любит нас,
Мы для себя большой считаем честью
Его любовь! Но ты сказал сейчас,
Что Азия нам угрожает местью.
На эти речи я без заковык
Тебе отвечу прямо, как привык:

Пойми же, что на море и на суше
Страдали мы при солнце и во тьме,
Дабы спасти от искушенья души,
Дабы увидеть Город на холме.
Был стон святыни то сильней, то глуше,
Но, памятуя о ее ярме,
Мы шли к своей возлюбленной отчизне
С презреньем к бренной славе, бренной жизни.

Не зависть призвала нас, не алчба
На трудный путь возвышенных свершений.
О горе, если чья-то плоть слаба,
И аспид, лучшей не найдя мишени,
Ужалит в сердце Божьего раба!
Всех в мире человек несовершенней,
Но Божья длань надежду нам несет —
Смягчит сердца и от греха спасет.

Она спасала нас, когда блуждали
Мы, как слепые, без поводыря,
Принизив крутизну, приблизив дали,
Обуздывая реки и моря,
Смиряя, дабы меньше мы страдали,
Жару июля, стужу января.
Господней дланью всюду мы хранимы,
Господней дланью армии гонимы!

Господней дланью сила нам дана,
Она триумфа ратного основа.
Не греками страна покорена,
Не флоту франков покорится снова!
И если вдруг оставит нас она,
Какое дело нам до остального!
Господня длань без помощи чужой
Себя повсюду ставит госпожой.

И если Бог за прегрешенья наши
Нас разлучит со счастьем боевым,
Не оттолкнем мы скорбной этой чаши,
Умрем, но не завидуя живым.
Да, мы умрем — что в этом мире краше,
Чем вечный сон под камнем гробовым
В земле, где Господа почиют мощи!
Умрем лишенные Господней мощи.

Не помышляй, что мира мы бежим,
Как женщины войны бегут в испуге,
И, если мир с Египтом достижим,
Нам важен дружеский сосед на юге.
Но пусть халиф не тянется к чужим
Владеньям — мы, Алет, ему не слуги!
До Иудеи дела нет ему,
Пусть правит счастливо в своем дому!”

Он замолчал, и жуткою гримасой
Арганта злобный искривился рот.
Губой задергал горец черновласый,
Затрясся так, что отступил народ:
“Мечом, воитель, чресла опоясай,
Не хочешь мира — получай сирот!” —
И к полководцу подскочил с угрозой,
Собранье оскорбляя гнусной позой:

Бесстыдно подхватив полы плаща,
Грудей кормящих он свернул подобья
И, от безумной злобы трепеща,
Смотрел на крестоносца исподлобья:
“Ты царствовать не хочешь сообща,
Ты раздуваешь огнь междоусобья!
Войну от мира отличить легко —
Решай, какое выпьешь молоко!”

Тут гневный гул пронесся по собранью:
Вскочили франки в яростном пылу,
Не дожидаясь, шуткой или бранью
Ответит Готфрид царскому послу,
А нехристь, распалясь, как перед бранью,
Скрутил сильнее правую полу:
“Навстречу распре растворяйте двери —
Войну я объявляю вашей вере!”

Казалось, Янус белый свет чернит,
Отверзнув злобное нутро черкеса,
В глазах его, как факел эвменид,
Росла, искрясь, кровавая завеса.
Так башня вавилонская в зенит
Вздымалась встарь по наущенью беса:
Уперся в небо головой Аргант —
Созвездьям смертью угрожал гигант!

Ответил Готфрид дерзкому злодею:
“С халифом я готов расторгнуть мир.
Царя Египта ждем мы в Иудею,
А не дождемся — явимся в Каир!
Послов я одарю, чем сам владею,
Пускай дивится мусульманский мир!”
Алету шлем достался оперенный,
Захваченный в Никее покоренной.

Клинок в подарок получил черкес —
С богатой рукоятью, чужестранный.
Отделки золотой немалый вес
Тускнел перед работой филигранной.
Аргант рукой могучей сжал эфес
И крикнул: “Нынче же смертельной раной
Клинка ознаменуется удар —
Спасибо Готфриду за щедрый дар!”

Еще страшней его сверкнули очи,
Едва посланцы вышли из шатра:
“Скачи, Алет, в Египет что есть мочи,
Мне ж в Иерусалим давно пора!
Я в путь отправлюсь под покровом ночи,
А ты готовься выехать с утра.
Я с караваном не пойду верблюжьим,
Мне место там, где слово за оружьем!”

Врагом в одно мгновенье стал посол
И, обнаруживая норов бычий,
Ответа не дождавшись, в ночь ушел,
Закон людской отринул и обычай.
На сами звезды дружеские зол,
Нетерпеливо, словно за добычей,
Стрелою ринулся в священный град —
Товарищ был его отъезду рад.

Сгустилась ночь, разлив покой безмолвный,
И мир уснул, казалось, навсегда.
В берлогах звери спят, в озерах — волны,
В сердцах не пробуждается вражда.
В прохладной тьме вкушают отдых полный
И пестрые пичуги, и стада.
Уснули ужасы на дне незримом,
Но не до сна сегодня пилигримам.

Ни воин закаленный, ни юнец
Не спит сегодня в стане христианском:
Герои ждут, когда же наконец
Родится день в безбрежье океанском
И город — долгого пути венец! —
На горизонте вспыхнет ханаанском!
Не спят и ждут, когда же первый луч
Над башнями пробьется из-за туч!

Перевод Р. М. Дубровкина

28

Олег Чухонцев

8 марта был день рождения у Олега Григорьевича Чухонцева.

В паводок

Свежим утром, покуда светает
в деревянном и низком краю,
медный колокол медленно мает
безъязыкую службу свою.

Облупилась яичная кладка,
сгнил настил до последней доски,
Посреди мирового порядка
нет тоскливее здешней тоски.

Здесь, у темной стены, у погоста —
оглянусь на грачиный разбой,
на деревья, поднявшие гнезда
в голых сучьях над мутной водой;

на разлив, где, по-волчьему мучась,
сходит рыба с озимых полей,
и на эту ничтожную участь,
нареченную жизнью моей;

оглянусь на пустырь мирозданья,
подымусь над своей же тщетой,
и — внезапно — займется дыханье,
и — язык обожжет немотой.

1964

«И дверь впотьмах привычную толкнул…» Читает автор

* * *

…и дверь впотьмах привычную толкнул,
а там и свет чужой, и странный гул —
куда я? где? — и с дикою догадкой
застолье оглядел невдалеке,
попятился — и щелкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.
И подошел отец, сказал: — Пойдем.
Сюда, куда пришел, не опоздаешь.
Здесь все свои. — И место указал.
— Но ты же умер! — я ему сказал.
А он: — Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мед
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали все ясней,
как будто жить грозило ей — а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: — Не ты со мной сейчас,
не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду — и ты, отец, вернешься
под этот свет, и ты вернешься, мать!
— Не говори, чего не можешь знать, —
услышал я, — узнаешь — содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел — но двери распахнулись,
как в лифте, распахнулись и сошлись,
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
быстрей, быстрей — и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял — а рядом никого,
ни матери с отцом, ни поминанья,
лишь я один, да жизнь моя при мне,
да острый холодок на самом дне —
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту,
жизнь разделив на эту и на ту,
и полужизни опыт подытожил:
та жизнь была беспечна и легка,
легка, беспечна, молода, горька,
а этой жизни я еще не прожил.

Послевоенная баллада

— Привезли листовое железо.
— Кто привез? — Да какой-то мужик.
— Кто такой? — А спроси живореза.
— Сколько хочет? — Да бабу на штык.
— И хорош? — Хром на оба протеза.
А язык пулемет. Фронтовик.
— Да пошел!..

— Привезли рубероид.
Изразцы привезли и горбыль.
— А не много? — Да щели прикроет.
Ты вдова, говорит, я бобыль.
А глазищами так и буровит.
— Ну-ка, дьявол, держись за костыль,
а не то…

— Привезли черепицу. —
Убирайся! — Задаром отдам.
Разреши, говорит, притулиться
инвалиду ко вдовым ногам.
Я не евнух, и ты не девица,
ан поладим с грехом пополам.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Дом стоит. Черепица на крыше.
В доме печь: изразец к изразцу.
Кот на ходиках: слушайте, мыши.
Сел малыш на колени к отцу.
А дымок над трубою все выше,
выше, выше — и сказка к концу.

Ах, не ты ли — какими судьбами —
счастье русское? Как бы не так!
Сапоги оторвало с ногами.
Одиночество свищет в кулак.
И тоска моя рыщет ночами,
как собака, и воет во мрак.

1979

* * *

Что ми шумить что ми звенить давеча рано пред зорями.
«Слово о полку Игореве»

Зычный гудок, ветер в лицо, грохот колес нарастающий.
Вот и погас красный фонарь — юность, курящий вагон.
Вот и опять вздох тишины веет над ранью светающей,
и на пути с черных ветвей сыплется гомон ворон.

Родина! Свет тусклых полей, омут речной да излучина,
ржавчина крыш, дрожь проводов, рокот быков под мостом, —
кажется, все, что улеглось, талой водой взбаламучено,
всплыло со дна и понеслось, чтоб отстояться потом.

Это весна все подняла, все потопила и вздыбила —
бестолочь дней, мелочь надежд — и показала тщету.
Что ж я стою, оторопев? Или нет лучшего выбора,
чем этот край, где от лугов илом несет за версту?

Гром ли гремит? Гроб ли несут? Грай ли висит над просторами?
Что ворожит над головой неугомонный галдеж?
Что мне шумит, что мне звенит издали рано пред зорями?
За семь веков не оглядеть! Как же за жизнь разберешь?

Но и в тщете благодарю, жизнь, за надежду угрюмую,
за неуспех и за пример зла не держать за душой.
Поезд ли жду или гляжу с насыпи — я уже думаю,
что и меня кто-нибудь ждет, где-то и я не чужой.

39

Ирина Ермакова

7 марта был день рождения у Ирины Александровны Ермаковой.

* * *

в шестом вагоне холодно как в Польше
но дымно
состав запшикает и содрогнется длинно
но позже
меняя страстные согласные колеса
на водку
и окна блюзовая тьма облапит кротко
и чай — заносит
и пан кондуктор пан качельный пан коверный
округлый пар летящий накось на подносе
снег заоконный бурный черный свинг рессорный
мелькнет костер костеловидный на откосе
удар — хоп-стоп — рывок — мятель

ай пан Варшава пан Варрава пан таможный
шмональный пан оральный пан и всевозможный
и просто Пан и коридорная свирель
метель

частят и в стороны шарахаются елки
и сна готического сна плывет кусок
длиной в страну — плывет себе на средней полке
домой плывет — ногами на восток

* * *

Душно
не спишь и ждешь
воздух тяжел недви́жим
Господи даждь нам дождь
врежь по засохшим крышам
располосуй хлябь
огненными углами

Грохнул и — кап да ляп —
всхлипывает над нами

Кап — не достал земли
ляп — пересверк протяжный
чад Своих утоли
семя великой жажды
каждую тварь омой
гулкоревучим — зрячим
господибожемой —
смой все к чертям собачьим

Звякнул по проводам
зыркнули струи-змейки
гул пошел по листам
глине душе-жалейке

С ревом — чего жалеть —
тучный мешок распорот
свищет и хлещет плеть
ливень идет на город
тьмущую тьму кося
сущую сушь взрывая

Господи вот я вся
мокрая но живая

* * *

Двойного зренья фокус точный
разводит я на я и я
привычный мир и мир заочный, —
двоится жажда бытия.

Так, с двух сторон гонима жаждой,
я перекресток рассекла,
таксиста глас многоэтажный,
вой тормозов и бой стекла.

Мигает глазом цвета пекла
свернувший шею светофор,
гудят гудки, ты чё, ослепла? —
кричит испуганный таксёр.

О нет! — мне видно все отсюда:
и горний ток, и дольний рев,
как в точку сдвоенное чудо
на перекрестке двух миров.

Незабудка

Из тьмы горящей, жгучей тесноты,
Из живота земли, ее желудка,
Нутра, ядра, кормящей магмы чуткой,
Пропарывая памяти пласты,
Бикфордов стебель тянет незабудка
Сквозь залежи привычной мерзлоты.

Сквозь андеграунд, стрелки и пути,
Прожженный легион колен безвестных,
Глухие корни красноземов местных,
Чтоб только эскалаторы пройти —
Вверх, где на голубом глазу небесном
Она еще невидима почти.

Навылет, разжимая лепестки,
На этот свет — от смерти многослойной —
Где времена — роскошно-перегнойны
Под плотными наносами пурги.
И от тычинок огненных спокойно
Расходятся подземные круги.

За ней искрится рыжий дымный хвост,
И отчий ад веселый — вслед, внахлест
Ей шлет то волны лавы, то цунами,
Чтобы она, смеясь, взошла над нами
И, наконец, раскрылась в полный рост.

* * *

ловец ненаглядный сидит над водой
на склоне на лоне на фоне погоды
моллюском оброс бородой лебедой
а годы проходят всё лучшие годы

а медленный колокол ходит в груди
сминает ли ребра гудит ли по ком-то
да так что ни дрогнуть ни глаз отвести
от вечно другой полосы горизонта

забытая снасть растворилась в траве
светила текут проливаются грозы
и гнезда свивая в его голове
трепещут идеи пусто́ты стрекозы

мерцает улов неотвязно паря
о солнечный лотос! о лица любимых!
детали подробностей неуловимых
скользящие мимо

нездешний за ворот бежит холодок
плывут пароходы летят самолеты
салют тебе ловчий чудесный цветок
лохматый итог невозможной свободы

6