Стихотворение дня

поэтический календарь

Сергей Петров

7 апреля родился Сергей Владимирович Петров (1911 — 1988).

Поток Персеид

Ночь плачет в августе, как Бог, темным-темна.
Горючая звезда скатилась в скорбном мраке.
От дома моего до самого гумна
Земная тишина и мертвые собаки.

Крыльцо плывет, как плот, и тень шестом торчит,
И двор, как малый мир, стоит не продолжаясь.
А вечность в августе и плачет и молчит,
Звездами горькими печально обливаясь.

К тебе, о полночи глубокий окоем,
Всю суть туманную хочу возвесть я,
Но мысли медленно в глухом уме моем
Перемещаются, как бы в веках созвездья.

1945

Nomina

Я усумняюсь. Пристальные львиные слова
глядят, и каждое — зубастый заголовок.
У тел их тысячи изгибов и уловок,
в дремучей гриве затерялась голова.
Как несмысленыши-котята затаясь, сперва
они хотят играть с душою, как с бумажкой,
потом, вытягивая когти лапы тяжкой,
взрослеют мысли, густы как трава,
где вещь ползет смешной и вшивою букашкой.
И каждый звук — как зуб, и каждый смысл — как коготь.
Все пробуют предмет колоть и болью трогать,
чтоб он об имени своем от муки завопил
и с воем сорвался с орбиты крестной. В клещи,
и в клювы, и в тиски словами взяты вещи.
Идет звериная игра гвоздей, крюков и пил.
Я, плотник, вижу крохотных вещей страданья
в зверинце, где рычат их наименованья.

17-18 марта 1941 — 1959

* * *

Державной мышцею ума
возносишь к облакам дома,
в дугу крутые реки гнешь
и скалы рвешь, как детям зубы.
Трубят тебе победу трубы,
как только ты хоть шаг шагнешь.

И, в тягу запрягая глаз,
до судорог всё стиснув взором
и мигом век сжимая в час,
на торге сил ты, Масса масс,
встаешь расторгнутым простором.

Не пальцы — щупальца твои
орудуют во бытии.
И каждый мускул мысли сжат,
как хватка мертвая удава.
Ползет твоя земная слава,
и вещи кроличьи дрожат.

Свой ум, как атом, обнажив,
взорвешься силою беспутной,
всё той же подлой смертью жив
и утопая в жизни утлой.

21-29 августа 1955 — 18 января 1966

Опоры недостроенного ж/д моста (1916) на р. Волхов около Ильмень-озера

Быки у Ильменя

Как памятники поперек реки,
слепые одинокие быки.
Вода колотит их с разлету в грудь.
Они же знай глядят на водокруть —
не диво, чтоб они и заворчали,
что столько лет без дела здесь торчали.
Река времен в своем теченьи
их обрекла на долгое мученье
стоять по-ученически столбом.
Воды не прошибешь и лбом.

И каждый бык, как серый век, живет
и одинок, упрямо каменея.
Нет, кажется, они еще древнее:
то высунулись идолы из вод,
дабы опять хранить леса и долы,
и соблюдать в порядке свой народ,
и гладить ласково себе живот,
от жертв и сонный, и тяжелый.

А берег с берегом не сведены,
век с веком не сошлись. И стал во фрунт,
стал поперек дороги и волны
быков окаменелый бунт —
восстанье идолов безглавых
противу правых и неправых.

4 февраля 1957 — 21 февраля 1966

* * *

Как яичница, лужок поджарен
на жестоком солнечном жиру.
Из трактиров летних и поварен
носят в ведрах смертную жару.

В роще, будто в деревянной бане,
знай себе полеживай и прей,
а в ложбине, как в медовом жбане,
и кипит и пенится кипрей.

Полежу я в баньке не для вида,
ибо нынче лажу я с собой.
Нагишом в кипрей попрет Киприда,
в этот алый луговой прибой.

От души и до души разденусь
и в пучину кинусь я тогда.
И блаженная богиня Венус
будет мыться в зное без стыда.

Стану оной Венус я под пару,
и она окажет парню честь.
Будем вместе нынче с вару, с пару,
с пылу, с жару пить, любить и есть.

17 ноября 1958 — 16 апреля 1966

18

Лев Беринский

6 апреля был день рождения у Льва Самуиловича Беринского.

* * *

Был звон. Там пели на баяне.
И тихо, не сжигая льна,
по уходящей вниз поляне
катилась белая Луна.

Как легкий обруч шла она,
холодным пламенем пылая,
и звери прыгали сквозь пламя,
и морж смеялся, всплыв со дна.

В поля, в чём есть, тянулись жены.
Шли лошади завороженно,
роняя изо рта овёс.

Как изваянья, стыли дрофы.
Был звон. И сладость катастрофы,
и лица, взбухшие от грёз.

* * *

Притихни, девушка, не плачь,
не шевели, молясь, губами,
сын звездный, маленький рогач
всё путается под ногами
в тени вечерних синих дач,
за переборкой в старой бане,
в лесу — головкой меж грибами,
весь наготове как палач.

Забудь хлопки надутых щёк,
шитьё у зеркала и пенье,
заслышав соловьиный щёлк,
будь осторожна, сдвинь колени,
бог знает, что ему ещё
придет на ум его олений…

«Фетюк несчастный, жалкий дух». Читает автор

* * *

В. Ховенко

Фетюк несчастный, жалкий дух,
с улыбкой милого незнайки,
к моим мольбам как камень глух,
стоит, внимая птичьей стайке.

Вдруг среди лютиков и мух
завидит девку на лужайке
и правит дышлом таратайки
в тьмутаракань ей, под лопух.

С нее сойдя как царь Салтан,
пойдет слоняться по садам,
наестся груш, соснёт под сливой.

Обшарит свалки и поля.
И возвращается счастливый,
консервной банкою пыля.

Кардымово. 1964

Тяжелый сон мне был предупрежденьем
о том, что мир вступает в Судный день,
а утром, как накликан сновиденьем,
на площадь из окрестных деревень
поплелся люд на сход, кому ни лень,
кому всяк день был светопреставленьем —
шли охая, кряхтя, крестя с сомненьем
зевок, перекурить присев на пень…

И вышел к ним сияющий архангел.
И для начала синь небес отхаркнул
и гаркнул так, что стойбища скворцов
осыпались, а даль небес прогнулась
вокруг райцентра, но не пошатнулось
под вестником дощатое крыльцо.

* * *

Раскрывшись, всё распахивался холм,
осенние сады свои смещая,
и свет земной, отсвечивая мхом,
в пролом стекал, пустоты освещая.

И там — как маршал, на коне верхом
сияла мама, следом — учащали
свой шаг слепцы, и птицы шли в печали,
а тени осеняли ход грехом.

Они прошли не глядя, скрылись в поле.
Душа моя исхрипла вся от боли
и ластилась ко мне как никогда.

Пустой, нёс эхом холм, кусты отбросив.
Я оглянулся: колыхалась осень,
свет налетел — и я шагнул туда.

13

Леопольд Эпштейн

5 апреля был день рождения у Леопольда Викторовича Эпштейна.

Полоса отчуждения

Дух промасленных шпал конкурирует с духом полыни,
Треск безумных кузнечиков втиснут в незыблемый зной.
Сухость бледного звона во мне пребывает поныне,
И распластанный коршун, и небо с его белизной.

Полоса отчуждения возле железной дороги.
Если память не врёт, нам с тобой ещё нет тридцати.
Мы идём и молчим, будто некое время другое
Открывается нам. Очень жарко, и трудно идти.

Можно броситься врозь. Уничтожить тот круг, что назначен
(Это всё-таки жизнь, а не снятое кем-то кино!).
Но прозренье судьбы и способность устроить иначе
Различаются тем, что последнее нам — не дано.

Словно чуждая роскошь степи, широта нежилая,
Понимание — нет, не ошибки, но — мести богов.
Не хочу свою долю нести и отдать не желаю;
Не готов я к подобной судьбе и к иной не готов.

Два гудка тепловоза взрывают пространство тревоги.
В раскалённых цистернах сгущённое пламя везут.
Полоса отчуждения возле железной дороги.
Сладко пахнущий вечностью канцерогенный мазут.

Интервью

Как он сносил опалу? Да никак.
И славу, впрочем, тоже — не вникая.
Нет-нет, он не «держал себя в руках»,
А просто… просто в нем была такая
Раскрепощенность и свобода от
Нормальных мерок и обычных рамок,
Как будто бы, все зная наперед,
Он не желал играть в житейских драмах.
Простите? Да, она бывала здесь.
Да, мы знакомы. Нет, немного позже.
Нет, он имел в виду Грохольский лес.
А вот об этом я не знаю тоже.
Позвольте, мы — о нем или о ней?!
Нет, просто мне о ней — неинтересно.
Последнее? «Парад живых огней».
Напомните, — я покажу Вам место.
Да, я читала. Честные вполне
И добросовестные мемуары.
Одно в них, правда, неприятно мне —
Он предстает по ним каким-то старым,
Угрюмым и растерянным. А он, —
Поймите верно, я не претендую
На монополию… — но общий тон
Его души — был не таков. Любую
Нечаянную радость — он умел
Принять как откровенье. Он был весел.
Да, говорил об ужасе и тьме,
Но тьму и ужас он уравновесил
Самим собой. Простите? Пафос был
Не в том, чтоб выжить — в том, чтоб сохраниться.
Нет, в Бога он не верил, но судьбы —
Судьбы страшился. Как же не страшиться?
Что я? Я, как Вы видите, жива.
Да, наше поколенье исчезает.
Такие нас мололи жернова…
О будущем? Оно меня пугает.

1984

Падение

Ничем мы не связаны в этом пространстве холодном.
Мы падаем рядом, и в нашем паденье свободном
С одним ускореньем летим неизвестно куда,
И нас провожает безумие взглядом голодным,
А сверху сияет фонарь — голубой, как звезда.

Как нас угораздило в эту безмерность свалиться?
Мы обречены. Но покуда падение длится,
Фиксирует в нас неизвестный, но чуткий прибор
Знакомое лишь космонавтам и самоубийцам
Волшебное знанье ненужности всяких опор.

В свободном падении — значит: в свободном полете.
Возможно, что просто душа отделилась от плоти,
И светлый фонарь только в памяти нашей взошел.
А может быть, это неверно, и даже — напротив —
Душа стала плотью, и плоть совместилась с душой.

Здесь важно другое: что в этом полете свободном
Мы сходное можем увидеть в предельно несходном,
Чего не увидишь иначе — как силы ни трать.
Как новые люди в паденье своем первородном,
Мы все потеряли. Нам нечего больше терять.

1977

* * *

Я лежу на спине у озера и смотрю на дерево.
Нет никакого ветра, не холодно и не жарко.
Наблюдателю очевидно, что я ничего не делаю.
Время идёт. Я знаю об этом, и мне не жалко.
Дерево не представляет собой ничего выдающегося:
Ствол — прямой, много веток, на них — иголки.
Хорошее есть всегда лишь ожиданье лучшего,
Несмотря на препоны, опасения, кривотолки.
Трудно сосредоточиться, ни о чём невозможно думать,
Любая мысль расплывается сотнями мелких икринок.
Два юных бурундучка гоняются друг за другом,
Поднимая шум — что твой колхозный рынок.
Пока отдыхает разум, душа всё равно работает.
Ветер не дует, нет ни жары, ни холода.
Я поступаю так, как любое другое животное,
Когда оно не испытывает боли, страха и голода.

* * *

Дед, переживший внучку,
Берёт со стола авторучку
И пишет бисерным почерком
То, что назвал он очерком.
Он описывает детали,
Которые будут едва ли
Интересны уже кому-то —
Например, апрельское утро,
Когда она бушевала
И требовала какао.
Он всю жизнь почитал точность,
И теперь, проверяя на прочность
То ли память свою, то ли волю,
Посыпает он раны солью.
Он один, у себя в кабинете,
Ну, не то что один на свете,
Но не жаловаться же дочке…
Он сидит, после каждой точки
Обдумывая всю фразу,
Он ещё никогда, ни разу
Не зачёркивал. Нет, ни слова.
Просто мысль должна быть готова
До того, как лечь на бумагу.

Потому что назад — ни шагу.

32