Стихотворение дня

поэтический календарь

Тарас Шевченко

Автопортрет. Оренбург, 1849

В казематі

III

Мені однаково, чи буду
Я жить в Україні, чи ні.
Чи хто згадає, чи забуде
Мене в снігу на чужині –
Однаковісінько мені.
В неволі виріс меж чужими,
І, не оплаканий своїми,
В неволі, плачучи, умру,
І все з собою заберу,
Малого сліду не покину
На нашій славній Україні,
На нашій – не своїй землі,
І не пом’яне батько з сином,
Не скаже синові: «Молись.
Молися, сину: за Вкраїну
Його замучили колись».
Мені однаково, чи буде
Той син молитися, чи ні…
Та не однаково мені,
Як Україну злії люде
Присплять, лукаві, і в огні
Її, окраденою, збудять…
Ох, не однаково мені.

между 17 и 19 мая 1847

[VII] Н. Костомарову

Веселе сонечко ховалось
В веселих хмарах весняних.
Гостей закованих своїх
Сердешним чаєм напували
І часових переміняли,
Синємундирих часових.
І до дверей, на ключ замкнутих,
І до решотки на вікні
Привик я трохи, і мені
Не жаль було давно одбутих,
Давно похованих, забутих,
Моїх кровавих тяжких сльоз.
А їх чимало розлилось
На марне поле. Хоч би рута,
А то нічого не зійшло!
І я згадав своє село.
Кого я там, коли покинув?
І батько й мати в домовині…
І жалем серце запеклось,
Що нікому мене згадати!
Дивлюсь — твоя, мій брате, мати,
Чорніше чорної землі,
Іде, з хреста неначе знята…
Молюся! Господи, молюсь!
Хвалить тебе не перестану!
Що я ні з ким не поділю
Мою тюрму, мої кайдани!

19 мая 1847

Перевод М. А. Богдановича (1891-1917)

В неволе

III

В Украине ли, в Сибири ль будут
Томить, — не всё равно ли мне?
И не забудут иль забудут
Меня в далёкой стороне, —
Мне одинаково вдвойне.

В неволе взросши, меж чужими,
Я, не оплаканный своими,
В неволе плача и умру
И всё в могилу заберу;
И сгинет след мой, как в пустыне,
На нашей славной Украине,
На нашей — не своей земле.
И не промолвит матерь сыну,
Не скажет горестно: «Молись,
Молись, сынок: за Украину
Его замучить собрались».
И что мне, — будет иль не будет
Он так молиться в тишине?
Одно не безразлично мне:
Что Украину злые люди
Приспят, ограбят, — и в огне
Её, убогую, разбудят…
Ох, как не безразлично мне!

[VII] Н. И. Костомарову

Лучи весёлые играли
В весёлых тучках золотых.
Гостей безвыходных своих
В тюрьме уж чаем оделяли
И часовых переменяли —
Синемундирных часовых.
Но я к дверям, всегда закрытым,
К решётке прочной на окне
Привык немного, — и уж мне
Не было жаль давно пролитых,
Давно сокрытых и забытых,
Моих кровавых тяжких слёз.
А их немало пролилось
В пески полей, сохой не взрытых.
Хоть рута, хоть бы что взошло!
И вспомнил я своё село, —
Кого-то в нём я там покинул?
В могиле мать, отец загинул…
И горе в сердце низошло:
Кто вспомнит, в ком найду я брата?
Смотрю, — к тебе, чтоб повидать.
Земли черней, мой друже, мать
Идёт, с креста как будто снята.
Господь, тебя я восхвалю!
За то спою свой гимн суровый,
Что я ни с кем не разделю
Мою тюрьму, мои оковы.

190

Уистен Хью Оден

21 февраля родился Уистен Хью Оден (1907 — 1973).

* * *

Что у тебя на уме, мой кролик?
Разве мысли, как перья, в смерть растут?
Это любовь, или крадется жулик,
Или кража со взломом, или план растрат?

Глаза распахни, моя услада,
Руками рвись бежать от меня,
Жестом знакомое вновь исследуй,
Встань на закраине теплого дня.

Подымись в урагане огромным змеем,
Птиц распугай и воздух затми,
Хлынь на меня грозным прибоем,
Сердце мое страхом возьми.

Перевод И. К. Романовича

Управляющие

В недоброе старое время не так уже плохо бывало.
На самой верхней ступеньке
Было занятно сидеть — успех приносил
Уйму приятных вещей:
Свободное время, обеды со множеством блюд,
Всё больше и больше дворцов,
Куда понапихано столько всего —
Девушек, книг, лошадей, —
Что вряд ли успеешь всем этим заняться; и в гору
Тебя на носилках несут, а ты наблюдаешь,
Как другие плетутся пешком. Править было одно удовольствие,
Когда на рубашке карты игральной
Ты смертный писал приговор, продолжая игру
Новой колодой. Но почести ныне
Не столь приятны и ощутительны, так как
Характер властей предержащих,
С которыми дело имеем — теперь уж не тот.
Есть среди них, например, хотя бы один,
Который Героя Трагедии напоминает
Или Платона Святого ученика?
Разве художник какой-нибудь изобразил бы
Такого владыку, что триумфально всплывает
Из глуби озерной верхом на дельфине, нагим,
Под зонтиком из херувимов?
Смогли бы они, правители наши, хотя б попытаться вести себя так,
Как настоящие цезари, с собою один на один
Иль когда пили в кругу закадычных друзей
С душой нараспашку, выложив начисто всё
Об окружающем мире? Сомнительно это.
Последнее слово о том, как нам жить или как умирать,
Исходит теперь от таких спокойных людей,
Что работают слишком упорно в залах слишком больших
И цифровым языком излагают суть дела и нужные меры.
Из сэндвичей маленький завтрак опрятно
Пред каждым стоит на подносе. Еды рацион,
Который взять они могут одною рукой,
Не отрывая глаз от бумаги, которую надо
Двум секретаршам отдать, чтоб в досье положить, —
От вопросов, которые не разрешит никакая улыбка.
Машинки трещат как кузнечики, не умолкая,
В зное беззвучном полуденного перерыва,
Когда, в разговор их фривольно врываясь, из леса,
Которому не причинили вреда наши войны и клятвы,
Доносится запах цветов и песенки птиц,
Что не будут голосовать никогда
И совсем не заметят тех отличительных черт,
Что влюбленный подметит инстинктом,
А полицейского выучить можно такие черты
Подмечать. А глубокою ночью
Окна их светятся ярко,
А за спинами их, что над докладом согнулись,
Повсюду, на каждом углу, там, на земле —
Вечно присутствуют, как божество или недуг,
Те, что явились причиной во всех отношеньях
Того, что правители так утомились, — слабые те,
Невнимательные, для которых лишь бы найти,
На кого бы свалить всю вину. Ну, а если,
Чтоб с силами снова собраться,
Развлечься правителям бы захотелось, —
То их величие губит шеф-повар кивком
Или взгляд балерины, — тех, для кого неопасно
Паденье любого начальство.
Править наверно — призванье,
Как хирургия или скульптура, но не в любви
К делу и не в деньгах состоит наслажденье,
А в понимании необходимого риска,
В уменье проверить свое мастерство,
В задаче, которая — если она трудна —
Сама себе служит наградой.
Но, может быть, следует упомянуть и о том,
Что во времена вроде наших,
Когда, наугад поступая, правители могут
Свершить роковую ошибку, —
Служить утешеньем им может тот факт,
Что они причислены к избранным тем,
Для которых (если всё кончится крахом)
Зарезервируют место на самом последнем
Аэроплане, несущемся из катастрофы.
Нет! Всерьез их никто не жалеет
За их озабоченный вид и замедленный шаг,
И они вам не скажут спасибо, если вы пожалеете их.

Перевод И. В. Елагина

49

Сергей Ошеров

14 февраля родился Сергей Александрович О́шеров (1931 — 1983).

С. А. Ошеров в эпизоде телефильма
«Красное и чёрное», 1976

* * *

Все было: тишина библиотек,
И Малый зал, и белый храм Успенья, –
В уверенном спокойствии владенья
Я обретал себя как человек.

В искусстве старших, в ремесле коллег
Я постигал нелегкое уменье,
Не искажая древние творенья,
Переводить их в наш нелегкий век.

Так становился я самим собой,
Ища язык эпох, столетий, стилей,
И вот Петрарка, Гёте и Вергилий,
И Сенека — подарены судьбой,

Плоды моих бесчисленных вигилий,
Не прерванных пришедшею бедой.

Вергилий

Энеида

Книга третья (отрывок)

В море выходим мы вновь, близ Керавнии скал проплываем:
Путь в Италию здесь, средь зыбей здесь короче дорога.
Солнце упало меж тем, и горы окутались тенью.
Мы улеглись у воды на лоне суши желанной,
Жребием выбрав гребцов; сухое песчаное ложе
Тело покоит, и сон освежает усталые члены.
Оры, ведущие Ночь, не прошли полпути кругового, —
А Палинур уже встал, незнакомый с праздною ленью;
Чутко воздуха ток и веянье ветра он ловит,
Бег наблюдает светил, в молчаливом небе скользящих,
Влажных созвездье Гиад, Арктур, и двойные Трионы,
И Ориона с мечом золотым — он всех озирает.
После, увидев, что все неизменно в безоблачном небе,
Звучный сигнал с кормы подает; мы лагерь снимаем,
Снова в дорогу летим, парусов крыла расправляем.

Вот заалела Заря, прогоняя ночные светила.
Тут увидали вдали очертанья холмов и отлогий
Берег Италии мы. «Италия!» — крикнул Ахат мой,
Берег Италии все приветствуют радостным кличем.
Сам родитель Анхиз наполняет емкую чашу
Чистым вином до самых краев и богов призывает,
Встав на высокой корме:
«Боги, владыки морей, земель и бурь быстрокрылых!
Легкий даруйте нам путь и ветер попутный пошлите!»
Ветер желанный подул сильней, и приблизилась гавань,
И на вершине холма Минервы храм показался.
Спутники, сняв паруса, к берегам корабли повернули.
Берег изогнут дугой и омыт волнами с востока,
Скал преграду прибой кропит соленою пеной,
Бухту с обеих сторон, стене башненосной подобна,
Скрыла утесов гряда; а храм отбежал от прибрежья.
Первое знаменье тут увидал я: вдали на равнине
Вместе паслись на траве четыре коня белоснежных.
Молвит Анхиз: «Войну, о приветливый край, ты сулишь нам:
Грозны кони в бою, и грозят эти кони боями!
Только в том, что порой, запряженные вместе в повозку,
Терпят покорно узду и ярмо скакуны эти, вижу
Я надежду на мир». Тут Палладе звонкодоспешной
Первою, радостных, нас принявшей, мольбы вознесли мы,
Головы пред алтарем окутав покровом фригийским,
И, первейший завет Гелена помня, заклали
Жертвы, что он повелел, по обряду Юноне Аргосской.
Медлить времени нет, и, моленья окончив, тотчас же
Реи, груз парусов несущие, мы повернули,
Край подозрительных нив, обиталища греков покинув.
Вот и Тарент над заливом своим вдали показался
(Если преданье не лжет, он основан был Геркулесом),
Храм Лакинийский за ним, Скилакей и твердыни Кавлона;
Вот вдали поднялась из волн Тринакрийская Этна,
Громкий рокот зыбей, об утесы бьющихся с силой,
К нам донесся и рев, от прибрежных скал отраженный.
Воды бурлят и со дна песок вздымают клубами.
Молвит родитель Анхиз: «Воистину, это — Харибда!
Все предсказал нам Гелен: и утесы, и страшные скалы.
Други, спасайтесь скорей, равномерней весла вздымайте».
Все выполняют приказ; наш корабль повернулся со скрипом
Влево, от берега прочь, Палинуром направлен проворным,
Следом на всех парусах и на веслах флот устремился.
Вздыбившись, нас подняла до небес пучина и тотчас
Схлынувший вал опустил глубоко к теням преисподней.
Трижды в пространстве меж скал раздавалось стенанье утесов,
Трижды пена, взлетев, орошала в небе светила,
Солнце зашло между тем, и покинул ветер усталых.
С верного сбившись пути, к берегам циклопов плывем мы.

Бухты огромной покой никогда не тревожат там ветры,
Но громыхает над ней, словно рушась, грозная Этна:
То извергает жерло до неба темную тучу —
Дым в ней, черный как смоль, перемешан с пеплом белесым, —
И языками огня светила высокие лижет,
То из утробы гора изрыгает огромные скалы,
С силой мечет их ввысь, то из недр, бурлящих глубоко,
С гулким ревом наверх изливает расплавленный камень.
Там Энкелада лежит опаленное молнией тело, —
Так преданья гласят, — громадой придавлено Этны:
Через разрывы горы гигант огонь выдыхает,
Если же он, утомлен, с боку на бок вдруг повернется, —
Вздрогнет Тринакрия вся, небеса застелятся дымом.
Мы терпели всю ночь ужасное зрелище это,
Скрывшись в лесу и не зная причин столь грозного шума,
Ибо ни звездным огнем, ни в эфире разлитым сияньем
Не был мир озарен, но скрывала ненастная полночь
Небо от глаз и луну застилала облаком плотным.

Перевод С. А. Ошерова

60