Стихотворение дня

поэтический календарь

Джон Донн

Предположительно 12 февраля родился Джон Донн (1572 — 1631).

Портрет работы И. Оливера, 1616 (копия конца 17 в.)

Экстаз

Там, где фиалке под главу
Распухший берег лег подушкой,
У тихой речки наяву
Дремали мы одни друг с дружкой.
Ее рука с моей сплелась.
Весенней склеена смолою;
И, отразясь, лучи из глаз
По два свились двойной струною.
Мы были с ней едины рук
Взаимосоприкосновеньем;
И все, что виделось вокруг,
Казалось нашим продолженьем.
Как между равных армий рок
Победное колеблет знамя,
Так, плотский преступив порог,
Качались души между нами.
Пока они к согласью шли
От нежного междоусобья,
Тела застыли, где легли,
Как бессловесные надгробья.
Тот, кто любовью утончен
И проницает душ общенье,
Когда бы как свидетель он
Стоял в удобном удаленье,
То не одну из душ узнав,
Но голос двух соединенный,
Приял бы новый сей состав
И удалился просветленный.
Да, наш восторг не породил
Смятенья ни в душе, ни в теле;
Мы знали, здесь не страсти пыл,
Мы знали, но не разумели,
Как нас любовь клонит ко сну
И души пестрые мешает —
Соединяет две в одну
И тут же на две умножает.
Вот так фиалка на пустом
Лугу дыханьем и красою
За миг заполнит все кругом
И радость преумножит вдвое.
И души так — одна с другой
При обоюдовдохновенье
Добудут, став одной душой,
От одиночества спасенье
И внемлют, что и мы к тому ж,
Являясь естеством нетленным
Из атомов, сиречь из душ,
Не восприимчивы к изменам.
Но плоть — ужели с ней разлад?
Откуда к плоти безразличье?
Тела — не мы, но наш наряд,
Мы — дух, они — его обличья.
Нам должно их благодарить —
Они движеньем, силой, страстью
Смогли друг дружке нас открыть
И сами стали нашей частью.
Как небо нам веленья шлет,
Сходя к воздушному пределу,
Так и душа к душе плывет,
Сначала приобщаясь к телу.
Как в наших жилах крови ток
Рождает жизнь, а та от века
Перстами вяжет узелок,
Дающий званье человека, —
Так душам любящих судьба
К простым способностям спуститься,
Чтоб утолилась чувств алчба —
Не то исчахнет принц в темнице.
Да будет плотский сей порыв
Вам, слабым людям, в поученье:
В душе любовь — иероглиф,
А в теле — книга для прочтенья.
Внимая монологу двух,
И вы, влюбленные, поймете,
Как мало предается дух,
Когда мы предаемся плоти.

Перевод А. Я. Сергеева

Посещение

Когда твой горький яд меня убьет,
Когда от притязаний и услуг
Моей любви отделаешься вдруг,
К твоей постели тень моя придет.
И ты, уже во власти худших рук,
Ты вздрогнешь. И, приветствуя визит,
Свеча твоя погрузится во тьму.
И ты прильнешь к соседу своему.
А он, уже устав, вообразит,
Что новой ласки просишь, и к стене
Подвинется в своем притворном сне,
Тогда, о бедный Аспид мой, бледна,
В серебряном поту, совсем одна,
Ты в призрачности не уступишь мне.
Проклятия? Предпочитаю, чтобы ты
Раскаялась, чем черпала в слезах
Ту чистоту, которой нет в глазах.

Перевод И. А. Бродского

209

Константин Липскеров

6 февраля родился Константин Абрамович Липскеров (1889 — 1954).

* * *

Здесь небеса — замена океана.
Ему бы громыхать у желтых гор
И петь о том, что страшный есть простор
И времена, и марева тумана.

Но океан устало отошел
В свои, такие малые пределы.
И в этот каменистый горный дол
Лишь облака вплывают пеной белой.

И только звон серебряных ветров,
Терзающих сухие эти травы,
Вещает о судьбе материков,
Смеется над их крохотною славой,

И воздух, голубою пеленой
Украсив позлащенные ложбины,
Поет о том, что дивен мир земной,
Поет о том, что сладок желтый зной —
И этот день в чреде веков — единый.

5 сентября 1945

Эмиль Верхарн

Старые мастера

В чуланах, где висят жиры окороков,
Бычачьи пузыри, ряд колбасы копченой,
И гроздья разных кур, и гроздья индюков,
И четки грузные из дичи начиненной,
Пятная пестротой черноты потолка; —
У круглого стола с кровавыми блюдами,
Ножи свои вонзив в дымящие бока,
Те, что жранье свое вертели вертелами,
Грэсбек, и Бракенбург, Тенирс, Броэр, Дюзар,
Со Стэном толстяком, уж выпившим немало,
Сидят: на скулах жир, шей обнажился жар,
Хохочет полный рот и полн желудок сала.
Их бабы тучные, чьих жирных тел видна
За лифом полнота, где выгнулась рубаха,
Им плавно струи льют прозрачного вина,
Которое лучи царапают с размаха,
Чтоб отблеском обжечь и выпуклый сосуд.
Они — безумные царицы пированья!
Смеясь, ругаясь, их любовники ведут,
Как в годы славные былого процветанья,
С висками потными, с пыланием зрачков,
С икотой громкою, с разнузданною песней,
И тешась то борьбой, то взмахом кулаков,
То ласковым пинком, железа полновесней;
Меж тем они, храня лица пунцовый цвет,
Открыв для песней рты и с влагою в гортани,
Уж после прыганий, ломающих паркет,
Ударов тяжких тел, ушибов и кусаний,
Лизаний быстрых в миг неистовых тисков,
Бессильно падают, вспотевшие от зноя.
Но властно запахи и сала и жиров
От блюд вздымаются; обильное жаркое,
Что в жирном соусе намокло и дымит,
Под носом у гостей мелькает в круглой миске,
За часом час опять рождая аппетит.
А в кухне второпях свершаются очистки
Несомых грудою порожних черных блюд;
Прилипли к скатерти подливочники днами,
Наполнен поставец обилием посуд;
А там, где вечеря готовится, крючками
Подвешены кругом: корзина, сито, таз,
Решетки, тесаки, судки, котлы, кастрюли;
Два карлика, пупы открывши напоказ,
На бочках сев двойных, бокалы протянули;
И всюду, на углах, по стенам, здесь и там,
На косяках дверей, на растворенной дверке,
На кубке праздничном, по выпуклым ступам,
По чашам и ковшам, сквозь скважины на терке,
Вверху, внизу, везде, по прихоти лучей,
Сверкают отблески и огненные пятна,
Которыми очаг (где груды кур, гусей
На ложе пламенном румянятся приятно)
Кропит, в пылании веселого огня,
Кермесса жирного безмерные убранства.
С утра до полночи и с полночи до дня,
Здесь вечно — мастера, алкающие пьянства:
С немолчным хохотом и грузная, всё та ж,
Задравшая подол, бесстыдная потеха,
Со взглядом пламенным, раскрывшая корсаж
И складки живота трясущая от смеха!
Здесь — шумы оргии, и похотливый вой,
И треск, и шелесты, и посвисты, и гуды,
Горшков столкнувшихся невыносимый бой,
Железа лязганья, и скрежеты посуды!
Одни, Броэр и Стэн, — под шляпой из корзин;
Там сделал Бракенбург из крышек род цимбала;
Иные кочергой грохочут о камин,
Рычат безумные и вертятся устало
Вкруг пьяных мертвенно, катящихся под стол;
Постарше кто из них, те к выпивке прильнули
И, в пьянстве стойкие, царапают котел;
Обжоры жадные сосут со дна кастрюли:
Несытые всегда, они раскрыли зев,
Облизывая дно, засаливают лица;
Еще иные мнят извлечь глухой напев
Смычком, что прыгает по стонущей скрипице.
В углах кого-то рвет: там кличут матерей
Ребята крупные с дремотными глазами;
А матери встают и, с потом меж грудей,
Им набивают рты огромными сосками.
Все обжираются, муж, дети и жена.
Здесь чавкает щенок, урчит там кошка глухо…
То обнаженных жажд, инстинктов глубина,
Неистовства разгул, разнузданности брюха
И буйство жизни — здесь, где, вольны и легки,
Былые мастера, не портя вкус жеманством,
Отважно ставили фламандские станки,
Сокровища творя меж празднеством и пьянством.

Перевод К. А. Липскерова

101

Джордж Гордон Байрон

22 января родился Джордж Гордон Байрон (1788 — 1824).

Портрет работы Т. Филлипса, 1813

Дон-Жуан

Песнь вторая

(отрывок)

Как долго он на берегу лежал,
Не знал Жуан — он потерял сознанье
И времени совсем не замечал:
Сквозь тяжкие, но смутные страданья
Он, пробиваясь к жизни, ощущал
Биенье крови, пульса трепетанье,
Мучительно томясь. За шагом шаг
Смерть отступала, как разбитый враг.

Глаза открыл он и закрыл устало
В недоуменье. Чудилось ему,
Что лодку то качало, то бросало,
И с ужасом он вспомнил — почему,
И пожалел, что смерть не наступала.
И вдруг над ним сквозь сон и полутьму
Склонился лик прекрасный, как виденье.
Лет восемнадцати, а то и менее.

Все ближе, ближе… Нежные уста,
Казалось, оживляющим дыханьем
Его согреть хотели; теплота
Ее руки с заботливым вниманьем
Касалась щек его, висков и рта
С таким любовным, ласковым желаньем
В нем снова жизнь и чувства воскресить,
Что мой герой вздохнул — и начал жить.

Тогда его полунагое тело
Плащом прикрыли, голову его
Поникшую приподняли несмело;
Жуан, еще не помня ничего,
К ее щеке прижался, помертвелый,
И, из кудрей питомца своего
Рукою нежной влагу выжимая,
Задумалась красавица, вздыхая.

Потом его в пещеру отнесла
Она вдвоем с прислужницей своею.
Хоть та постарше госпожи была,
Но позадорней, да и посильнее.
Костер она в пещере развела,
И перед ним предстала, словно фея,
Девица — или кем бы там она
Ни оказалась, — девственно стройна.

На лбу ее монеты золотые
Блестели меж каштановых кудрей,
И две косы тяжелые, густые
Почти касались пола. И стройней
Была она и выше, чем другие;
Какое-то величье было в ней,
Какая-то надменность; всякий знает,
Что госпоже надменность подобает.

Каштановыми были, я сказал,
Ее густые волосы; но очи —
Черны как смерть; их мягко осенял
Пушистый шелк ресниц темнее ночи.
Когда прекрасный взор ее сверкал,
Стрелы быстрей и молнии короче, —
Подумать каждый мог, ручаюсь я,
Что на него бросается змея.

Лилейный лоб, румянец нежно-алый,
Как небо на заре; капризный рот…
Такие губки увидав, пожалуй,
Любой о милых радостях вздохнет!
Она красой, как статуя, сияла.
А впрочем, присягну: искусство лжет,
Что идеалы мраморные краше,
Чем юные живые девы наши!

Я говорю вам это неспроста,
Я даже под присягой утверждаю:
Одной ирландской леди красота
Увянет незамеченной, я знаю,
Не оживив ни одного холста;
И если злое время, все меняя,
Морщинами сей лик избороздит, —
Ничья нам кисть его не сохранит!

Такою же была и эта фея;
Хоть не испанским был ее наряд —
Попроще, но поярче, веселее.
Испанки избегают, говорят,
Материй ярких — хитрая затея!
Но как они таинственно шуршат
Баскинами и складками мантильи —
Веселые прелестницы Севильи!

Но наша дева в пестрые цвета
Была с большим уменьем разодета.
Все было ярко в ней — и красота,
И золото, и камни — самоцветы.
И кружевная тонкая фата,
И поясок, и кольца, и браслеты,
И туфельки цветные; но — ей-ей! —
Чулок на ножках не было у ней!

Костюм ее служанки был скромнее,
Из пестрых тканей, более простых;
Фата была, понятно, погрубее,
И серебро монет в кудрях густых
(Оно приданым числилось за нею,
Как водится у девушек таких).
Погуще, но короче были косы.
Глаза живее, но чуть-чуть раскосы!

Они с изобретательным стараньем
Кормили Дон-Жуана каждый час.
Всем женщинам — пленительным созданьям —
Естественно заботиться о нас.
Бульон какой-то с редкостным названьем
Ему варили; уверяю вас:
Таких бульонов даже в дни Ахилла
С самим Гомером муза не варила!

Но мне пора вам рассказать, друзья,
Что вовсе не принцессы девы эти.
(Я не люблю таинственности, я
Не выношу манерности в поэте!)
Итак, одна красавица моя —
Прислужница, как всякий мог заметить;
Вторая — госпожа. Отец ее
Живет уловом: каждому свое!

Он в юности был рыбаком отличным —
И, в сущности, остался рыбаком,
Хотя иным уловом необычным
Он занимался на море тайком.
Мы числим контрабанду неприличным
Занятием, а грабежи — грехом.
Но не понес за грех он наказанья,
А накопил большое состоянье.

Улавливал он в сети и людей,
Как Петр-апостол, — впрочем, скажем сразу,
Немало он ловил и кораблей,
Товарами груженных до отказу,
Присваивал он грузы без затей,
Не испытав раскаянья ни разу,
Людей же отбирал, сортировал —
И на турецких рынках продавал.

Он был по крови грек, и дом красивый
Имел на диком острове Циклад.
И жил свободной жизнью и счастливой,
Поскольку был достаточно богат.
Не нам судить, читатель мой пытливый,
В каких он прегрешеньях виноват,
Но дом украсил он лепной работой,
Картинами, резьбой и позолотой.

Имел он дочь — красавицу. За ней
Приданого готовил он немало,
Но дочь его Гайдэ красой своей
Богатства блеск бесспорно затмевала.
Как деревцо, в сиянье вешних дней
Она светло и нежно расцветала
И нескольким искателям в ответ
Уже сказала ласковое «нет».

И вот, гуляя вечером однажды,
Жуана на песке она нашла,
Бессильного от голода и жажды.
Конечно, нагота его могла
Смутить девицу — это знает каждый,
Но жалость разом все превозмогла.
Нельзя ж, чтоб умер он, такой пригожий,
И главное — с такою белой кожей!..

Но просто взять его в отцовский дом,
Она считала, будет ненадежно:
Ведь в помещенье, занятом котом,
Больных мышей лечить неосторожно,
Старик владел практическим умом,
И νοός бы подсказал ему, возможно,
Юнца гостеприимно подлечив,
Его продать, поскольку он красив.

νοός(греч.) ум, смекалка.

И вот она, служанки вняв совету
(Служанкам девы любят доверять),
Жуана отнесла в пещеру эту
И там его решила посещать.
Их жалость возрастала; дива нету:
Ведь жалость — это божья благодать,
Она — сказал апостол Павел здраво —
У райских врат на вход дает нам право!

Костер они в пещере развели,
Насобирав поспешно и любовно
Все, что на берег волны принесли, —
Обломки весел, мачты, доски, бревна.
Во множестве здесь гибли корабли,
И рухляди трухлявой, безусловно,
По милости господней, так сказать,
Хватило бы костров на двадцать пять.

Ему мехами ложе застелили;
Гайдэ не пожалела ничего,
Чтоб все возможные удобства были
К услугам Дон-Жуана моего.
Его вдобавок юбками накрыли
И обещали навестить его
С рассветом, принеся для угощенья
Хлеб, кофе, яйца, рыбу и печенье.

Когда они укутали его,
Заснул он сразу; так же непробудно
Спят мертвецы, бог знает отчего:
Наверно, просто им проснуться трудно.
Не вспоминал Жуан мой ничего,
И горе прошлых лет, довольно нудно
В проклятых снах терзающее нас,
Не жгло слезой его закрытых глаз.

Жуан мой спал, а дева наклонилась,
Поправила подушки, отошла.
Но оглянулась: ей вообразилось —
Он звал ее во сне. Она была
Взволнована, и сердце в ней забилось.
Сообразить красотка не смогла,
Что имени ее, уж без сомненья,
Еще не знал Жуан мой в то мгновенье.

1818
Перевод Т. Г. Гнедич

181