Стихотворение дня

поэтический календарь

Виктор Куллэ

Сегодня день рождения у Виктора Альфредовича Куллэ.

viktor-kulle

Cras nihil

Поднаторев стихами о стихах
держать в узде дряхлеющее тело,
сим сообщаю во первых строках,
что это дело остонадоело.
Но пресмыкаться в горних неумело —
постыдней, чем остаться в дураках.
Убалтывать небытие вдвойне
тяжеле, следуя за чистым звуком.
Пусть сивый бред, направленный вовне,
накоротке с тюремным перестуком,
пусть — безответен. Местным волапюком
я не прельстился. Так оно верней,
что кто-нибудь когда-нибудь пробудит
немую тень. Хотя б на полчаса
Ни думать, ни тем более писать
о будущем, которого не будет,
не хочется. Сменился адресат.
А сам я стар и желчен, словно Бунин —
но без халата. Фишка не легла.
Литература всё-таки лгала,
на горнюю свободу намекая —
дешёвый понт, отмазка никакая.
Глядишь, душа, сгоревшая дотла,
послужит вам замазкой для сарая.

* * *

Полнолунье. Попробуй, прерви
ритуал одинокого воя.
После книги и после любви
остаётся лишь голая воля

к укрыванью башки под крыло,
к говорению без адресата —
самому себе явно во зло.
Так в притихшей утробе детсада,

расхрабрившись, ребёнок шалит
(вспоминай, пригодится наука).
Всех забрали, за ним не пришли,
и под шкафом ужасная бука.

Помнишь, как это было, малыш?
Мир из воображения соткан.
Ты, красивый и мёртвый, лежишь —
и вокруг покаянные сопли.

Дивный мир детских страхов, обид.
Книжки, манная каша на ужин.
Неужели я вправду забыт
или просто не очень-то нужен?

Неужели за мной не придут?
…До чего же бесплоден и лаком
стыд стремления быть на виду
и гордиться штанами на лямках.

4

Юрий Кублановский

Сегодня день рождения у Юрия Михайловича Кублановского.

yuri-kublanovskiy

* * *

Настигает в единственный
день какой ни на есть
из России таинственной
долгожданная весть.

Это перистый йодистый
блеск ночной на торцах,
драгоценный породистый
снег наследный в садах,
перекрёстные радуги
в полукружьях окон,
валаамского с Ладоги
благовестия звон,
исполинские ветоши
и марлёвки хвои
слышно шепчут об этом же,
что и губы мои,

и под коркой течение,
размывая мазут,
– притекать в ополчение
на венец, на мучение
добровольцев зовут.

1981

* * *

Волны падают стена за стеной
под полярной раскаленной луной.
За вскипающею зыбью вдали
близок край не ставшей отчей земли.
Соловецкий островной карантин,
где Флоренский добывал желатин
В сальном ватнике на рыбьем меху
в продуваемом ветрами цеху.
Там на визг срываться чайкам легко,
ибо, каркая, берут высоко,
из-за пайки по-над массой морской
искушающие крестной тоской.
Все ничтожество усилий и дел
Человеческих, включая расстрел.
И отчаянные холод и мрак,
пронизавшие завод и барак…
Грех роптать, когда вдвойне повезло:
ни застенка, ни войны. Только зло,
причиненное в избытке отцу,
больно хлещет и теперь по лицу.
Преклонение, смятение и боль
продолжая перемалывать в соль,
в неуступчивой груди колотьба
гонит в рай на дармовые хлеба.
Распахну окно, за рамы держась,
крикну: «Отче!» — и замру, торопясь
сосчитать как много минет в ответ
световых непродолжительных лет…

И веет Балтикой

Крупица Божия боится грубых рук,
Она нежна, хоть голос низок.
И веет Балтикой, когда беру
конверты от её волнующих записок.
Комочек бытия, завернутый в наждак
пространства, названного Русью,
ему противится. А мы не можем так.
Нас тащит к собственному устью.

3 апреля 1979

* * *

Далеко за звёздами, за толчёным
и падучим прахом миров иных
обитают Хлебников и Кручёных,
и рязанский щёголь с копной льняных.
То есть там прибежище нищих духом
всех портняжек голого короля,
всех кому по смерти не стала пухом,
не согрела вовремя мать-земля
под нагромождёнными облаками
в потемневших складках своих лощин.
Да и мы ведь не были слабаками
и годимся мёртвым в товарищи.
И у нас тут, с ними единоверцев,
самоучек и самиздатчиков,
второпях расклёваны печень, сердце
при налёте тех же захватчиков.

…Распылится пепел комет по крышам.
И по знаку числившийся тельцом,
и по жизни им неоднажды бывший –
приложусь к пространству седым лицом.

1999

1

Константинос Кавафис

29 апреля родился Константинос Кавафис (1863 — 1933).

konstantinos-kavafis

Фермопилы

Честь вечная и память тем, кто в буднях жизни
воздвиг и охраняет Фермопилы,
кто, долга никогда не забывая,
во всех своих поступках справедлив,
однако милосердию не чужд,
кто щедр в богатстве,
но и в бедности посильно щедр
и руку помощи всегда протянет,
кто, ненавидя ложь, лишь правду говорит,
но на солгавших зла в душе не держит.

Тем большая им честь, когда предвидят
(а многие предвидят), что в конце
появится коварный Эфиальт
и что мидяне все-таки прорвутся.

Перевод С. Б. Ильинской

Город

Сказал ты: «Еду в край чужой, найду другое море
и город новый отыщу, прекраснее, чем мой,
где в замыслах конец сквозит, как приговор немой,
а сердце остывает, как в могиле.
Доколе разум мой дремать останется в бессилье?
Куда ни брошу взгляд – руины без числа:
то жизнь моя лежит, разрушена дотла,
ее сгубил, потратил я с судьбой в напрасном споре».

Нет, не ищи других земель, неведомого моря:
твой Город за тобой пойдет. И будешь ты смотреть
на те же самые дома, и медленно стареть
на тех же самых улицах, что прежде,
и тот же Город находить. В другой – оставь надежду –
нет ни дорог тебе, ни корабля.
Не уголок один потерян – вся земля,
коль жизнь свою потратил ты, с судьбой напрасно споря.

Перевод Е. Б. Смагиной

Начало

Вкусили от запретного плода.
Опустошенные, встают. Но смотрят друг на друга.
Поспешно одеваются. Молчат.
Выходят крадучись – и не вдвоем, а порознь.
На улице тревожно озираются:
боятся, как бы чем себя не выдать,
не показать, что было между ними.

Но завтра, послезавтра, через годы
нахлынет главное – и смелости придаст
твоим стихам, берущим здесь начало.

Перевод Е. М. Солоновича

Владыка Западной Ливии

Благоприятное оставил впечатление
за десять дней, что в Александрии провел,
Аристомен, сын Менелая,
Западной Ливии владыка.
Не только именем, но и в манерах – грек.
Охотно принимал он почести, однако
сам не искал их – не честолюбив.
Книг греческих он накупил немало
по философии, а также по истории.
А главное – немногословный человек.
Глубокомысленный, должно быть, а такие люди
привыкли слов на ветер не бросать.

Глубокомысленным – увы! – он не был.
Случайный и ничтожный человек.
Взял греческое имя и одежду,
манерам греческим немного обучился
и весь дрожал от страха – как бы не испортить
то неплохое впечатление досадным срывом
на варваризмы в греческой беседе,
тогда александрийцы засмеют его,
им, негодяям, только повод дай.

Поэтому он был немногословен,
следя усердно за произношением и падежами,
томясь и тяготясь обилием речей,
которые удерживал в себе.

Перевод С. Б. Ильинской

1