Стихотворение дня

поэтический календарь

Александр Гингер

17 октября родился Александр Самсонович Гингер (1897 — 1965).

* * *

Забавлявшийся травлей и рогом,
Статный ростом — о нем не жалей! —
Ныне всходит по новым дорогам
К Обладателю чистых полей.

Он предстанет веселый, могучий,
В лунном блеске и в шуме морском,
Поливанный дождями из тучи,
Посыпанный пустынным песком.

И у ног его тесные своры
Белоклыких всклокоченных псов —
Ими веданы гнезда и норы
И берлоги великих лесов,

Воздыманы болотные птицы,
Выслежаны глухие сурки,
Загоняны пушные лисицы,
Снеговые рваны беляки —

А за псами вприпляску идущий
Пышногрудый заливистый брат,
Острым ухом пугливо прядущий,
Не боящийся рвов и оград.

Круглоглазый! и весь — без изъяна.
Неистомен на резвых ногах.
Громко ржано и славно гуляно
На широких, на сладких лугах.

За хозяином вашим сырая
Мать-Земля не запомнит вины
И ворота Господнего рая
Пред охотником растворены.

1922

Песок

В. Барту

Хотя невеста на вокзале
В буфете так была бедна,
Что некоторые казали:
Смотрите, как она бледна,

И в коридорчике вагонном
Лобзая губы, руки жмя,
Всё унывала пред прогоном:
Скажи, ты не забудешь мя? —

Свисток безапелляционный,
Путь полотняный и песок,
Тоски последней станционной
Засыпаны и ток и сок.

Ты видишь маленькие кровы
Людей, живущих по краям,
И пропитание коровы,
И лошадей у края ям.

Шаг паровозный, шум тревожный
По брегу рек (и Ок и Кам),
А также славный, мелкодрожный
Лесок пришпальный по бокам.

Железным и дорожным свистом
Начальник пискнул: Вам ползти.
И ты повенчан с машинистом.
Крути, Гаврила! Нам пора.

Февраль 1924

Объяснение

Ты раздаешься, голубое пенье,
Ты, воркованье сизой пустоты.
Блаженной мысли сизое успенье
Как заполняет голубой пустырь!

Безумной дружбы суета сырая,
Падучих снов кривая простыня
Нас отдаляют от прямого рая,
Нас отделяют от святого пня.

Не понимаешь, ты не понимаешь
Лесов, и слов, и сот, и воркотни;
Закутываешься и подымаешь
Задумывающийся воротник.

А силы что? я говорю про силы,
Которые присущи Богу сил.
Ты уходила, ноги уносила,
Как вечный спич герой произносил.

И тишина. Но не совсем посмею
Сказать про нисхожденье тишины.
Послушный чуду, весело немею,
И вот колеса, щастье шин на них.

Еще скажу: прости, когда постелью
Всесильные поля запружены.
Ты будешь виноградом или елью.
Любви глаза женой загружены.

Запряжены стальные молотилки,
Заряжены презренные стихи.
Меня знобит на небольшой подстилке,
Отставку подразумевает стих.

Меня знобит, и, может быть, последний,
Последний раз перед тобой валюсь;
Внимай призыв, неточный, но последний:
ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПЕРЕД ТОБОЙ ВАЛЮСЬ.

Знать не хочу и ничего не знаю,
Но ничего и ты не знаешь, ты;
Покорный воск на потолок роняет
Мои следы без всякой красоты.

Ноябрь 1924

Утренняя прогулка

Подымайся, лядащий, лежащий,
Погулять, по деревне гулять.
Ты отправишься аможе аще —
Всюду утро, пора щеголять.

Аккуратно проснулся алектор,
Рассылает свои ко-ре-ку.
Вран стервятник… грешу я, о лектор:
Лыко в строку — так лыко реку;

И пишу, словеса обнажая,
И язык уморительно гня.
Режу души друзьям без ножа я,
А враги не жалеют меня…

Аккуратный алектор играет,
Разбужает людей и скотов.
Вран коллектор куражится, грает —
Взятки гладки с ворон и с котов.

Вас мечтательно я возлюбила,
Я, мечта — Вас, отличный горлан,
Деревенское сильное било,
Неустанный куриный улан.

34

Ирина Евса

15 октября был день рождения у Ирины Александровны Евсы.

«Поезд». Читает автор

Поезд

И, вертясь, трясет нечесаной головой,
и сопит, с часами блеклый пейзаж сверяя.
Наш состав по водам движется, как живой.
Хлороформом пахнет наволочка сырая.

Всех достал, трещотка (вот уж не повезло!):
мол, стекло в подтеках, чай не разносят утром;
чем лечить подагру; кто изобрел весло,
москалям сейчас вольготнее или украм.

Выясняет нудно: вторник или среда?
То ли он, хлебнув, куражится, то ли бредит.
А еще все время спрашивает: куда
этот поезд едет?

Но уже глупца назначил своим врагом
с верхней полки дядька. И настучал на «гада».
— Вы его куда — с вещами? — В другой вагон.
Проводник суров: «Постель не бери. Не надо».

Тут законы круты: если чужак — свали.
В коридоре — пусто. Шторки раздвинешь — голо.
Но все глубже, глубже — в сумрачные слои —
проникает поезд из одного вагона,

заливая светом логово темноты,
где цветут, кренясь, медуз голубые маки,
где, со дна поднявшись, ляхи и гайдамаки
подплывают к нам, как рыбы, разинув рты.

* * *

Не парься, будем живы — не помрем.
Пусть прочие заботятся о прочем,
пока полуистлевшим янтарем
еще слезятся линии обочин.
Ты, с неизменной фляжкою в руке, —
не Марио давно. А я — не Тоска.
Мы заслужили право быть никем
в толпе курсантов около киоска.
Не врать, не рвать подметки на ходу,
подачки не выпрашивать у власти,
глотая растворимую бурду
на правом берегу проезжей части,
где с двух сторон плывущие авто,
притормозив, сигналят странной тетке
в берете плоском, в драповом пальто,
застывшей перехода посередке.
Недвижно, словно Лотова жена,
стоит себе. На всё и всех забила,
как будто нечто важное она
вдруг вспомнила или забыла.

* * *

Пятые сутки баржу болтает в море.
Умный дурак мне пишет, что всем кранты.
На берегу коты застывают в ссоре,
прямоугольно выгнув свои хвосты.

Спорить не стану: шар наш — ковчег без трапа.
Правда, коты считают, что выход есть.
Черный — за Клинтон, рыжий (верняк!) — за Трампа.
Морда в бугристых шрамах и дыбом шерсть.

Дует восток, ломая зонты на пляже,
круг надувной катя по волне ребром.
Фуры вдоль трассы. И никакой продажи
у торгашей, пока не пойдет паром.

Жалко водил, заснувших на жесткой травке.
Мелкого жаль, что, круг упустив, гундит;
жалко народ, что ринулся делать ставки
на кошаков… Мне пофиг, кто победит

там или здесь — под этой, летящей криво
гиблой волной, сводящей запал к нулю.
Сидя на парапете с бутылкой пива
и сигаретой Winston, я всех люблю.

57

Вениамин Блаженный

15 октября родился Вениамин Михайлович Айзенштадт [Блаженный] (1921 — 1999).

* * *

Я не хочу, чтобы меня сожгли.
Не превратится кровь земная в дым.
Не превратится в пепел плоть земли.
Уйду на небо облаком седым.

Уйду на небо, стар и седовлас…
Войду в его базарные ряды.
— Почем, — спрошу, — у Бога нынче квас,
У Господа спрошу: — Теперь куды?..

Хочу, чтобы на небе был большак
И чтобы по простору большака
Брела моя сермяжная душа
Блаженного седого дурака.

И если только хлеба каравай
Окажется в худой моей суме,
«Да, Господи, — скажу я, — это рай,
И рай такой, какой был на земле…»

* * *

Я помню все подробности этой несостоявшейся встречи:
И то, как женщина поправляла у зеркала прическу
(Перед тем, как измять ее на подушке),
И то, как она подтянула чулки
(Перед тем, как снять юбку).

Мы сели с нею в лодку с пробитым дном —
И нас затопила волна…
— Волна — это ты, — сказала она.
— Волна — это ты, — сказал я.

И все же мы оба уцелели
И даже обменялись многозначительными улыбками,
Как два фокусника, обманувшие публику.

К тому же кое-что мы приметили друг у друга —
Так девочка доверчиво показывает мальчику копилку —
И он сует в нее свою монетку.

Иногда девочка помогает ему нащупать прорезь — вот сюда…

«Теперь это наша общая копилка».

* * *

Как будто на меня упала тень орла —
Я вдруг затрепетал, пронизан синевой,
И из ключиц моих прорезались крыла,
И стали гнев и клюв моею головой.

И стал орлом и сам — уже я воспарил
На стогны высоты, где замирает дух, —
А я ведь был согбен и трепетно бескрыл,
Пугались высоты и зрение, и слух.

Но что меня влекло в небесные края,
Зачем нарушил я закон земной игры?
Я вырвался рывком из круга бытия,
Иного бытия предчувствуя миры.

Я знал, что где-то там, где широка лазурь,
Горят мои слова, горит моя слеза,
И все, что на земле свершается внизу,
Уже не мой удел и не моя стезя.

* * *

Прибежище мое — Дом обреченно-робких,
Где я среди других убогих проживал,
Где прятал под матрац украденные корки
И ночью, в тишине — так долго их жевал.
…Вот эта корка — Бог, ее жуют особо,
Я пересохший рот наполню не слюной,
А вздохом всей души, восторженной до гроба,
Чтобы размякший хлеб и Богом был, и мной.
Чтобы я проглотил Христово Обещанье, —
И вдруг увидел даль и нищую суму,
И Дом перешагнул с котомкой за плечами,
И вышел на простор Служения Ему…

* * *

Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем…
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось — беседовал с Богом самим.

Это было давно — я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес — и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

37