Стихотворение дня

поэтический календарь

Дмитрий Тонконогов

11 июля был день рождения у Дмитрия Валентиновича Тонконогова.

Сестры

Чупати Марья, урожд. Будберг, вдова капитана,
Эриксон Констанция, дочь поручика,
собирали чернику, одну в рот, другую на донышко стакана,
и попали под дождь волею случая.

Смирнова Олимпиада, дочь титулярного советника,
Николенкова Прасковья, сердобольная сестра,
разговаривали, держась за доски штакетника,
и умолкли, увидев пролетающего комара.

Уман Тереза, дочь мещанина,
Феоктистова Клеопатра, сиделка,
перелистывая репродукции неизвестных художников,
обратили внимание на картину,
где впивается в небо непонятная стрелка.

Смирнова Марфа, дочь умершего провиантского комиссионера,
Краузе Юлия, дочь почетного гражданина,
слышали, что наступает новая эра,
безрыбья, механизмов и пластилина.

Дружинина Марья, дочь коллежского регистратора,
Благовещенская Анастасия, дочь священника,
не догадывались, что это эра вечного эскалатора,
черных рубильников и ремонта помещений.

И когда она наступила, испуганные, они выправили осанки,
стали повторять одно и то же в надежде, что их услышат.
Но пора, сестры, Господь приготовил санки,
выпал снег и остался лежать на одноэтажных крышах.

На скользкое небо не подняться без фуникулера,
но осторожными шажками, заглушая сердцебиенье,
они двигались, держась за нить разговора.
Их видели с вертолета: Марфа шла впереди,
за ней Анастасия — дочь священника.

Не будем говорить, какой там ветер,
какое расстояние, Прасковья насчитала одну тысячу двести тридцать два,
из них тридцать два она прожила на свете,
остальное держала в уме, но растеряла, пока спала.

Уставшие, они съели по кусочку хлеба,
перекрестили Прасковью, превратившуюся в сугроб.
Спи, лапа, в глазах твоих белое небо
будет струиться, переворачиваться, не остановиться чтоб.

И заскользили вниз, подпрыгивая на трамплинах,
ныли полозья, не оставляя следа на льду,
закрывали глаза и видели
пульсирующие перья павлина.

В 2003-м году.

Куры

Сидели мы около дома, и много раз
я открывала рот, а Диана щурила глаз.
Пришла Сабина с муфточкой и в шикарном пальто,
хотя было лето и так не ходил никто.
— Ну чо? — спросила Сабина, выгибая плечо.
Мишка Фараджев сплюнул и сказал: бараны́.
(Бараны животные умные, а это явно не мы,
поэтому ударение на последнем слоге.)
Пойдем, говорит Мишка, к морю по этой самой дороге.

И мы пошли. Я, Диана, Сабина, Алибек, Пирзия,
Фатима, Патя, Сония, Мадя и Леночка.
Последние шесть имен — алибековские куры.
Он за ними присматривал, за них отвечал,
а Леночку почему-то особенно привечал.

Миновали дорогу железную и вышли на пляж городской.
Сабина ставила ножки крестиком, Мишке махала рукой.
И навернулась в море с песчаной косы. В пальто.
Весь пляж и так с замиранием смотрел,
ведь так не ходил никто.
А тут еще в море упала.
Мишка сказал: бараны́!
И в воду полез, подворачивая штаны.

4

Луис де Гонгора

11 июля родился выдающийся испанский поэт Луис де Гонгора-и-Арготе (1561 — 1627).

Портрет работы Д. Веласкеса, 1622

* * *

Сеньора тетя! Мы стоим на страже
в Маморе. К счастью, я покуда цел.
Вчера, в тумане, видел сквозь прицел
рать мавров. Бьются против силы вражьей

кастильцы, андалузцы. Их плюмажи
дрожат вокруг. Они ведут обстрел —
затычками из фляжек. Каждый смел —
пьют залпом, не закусывая даже.

Один герой в бою кровавом слег —
и богатырским сном уснул. Бессменно
другой всю ночь точил кинжал и пику —

Чтобы разделать утренний паек.
А что до крепости, она отменна —
у здешних вин. Мамора. Хуанико.

Перевод В. Резниченко

Определение времени по наивозможным часам

1. По песочным

Время, время, тиран бесстрастный,
что тебе сей полон стеклянный,
для того тебе нами данный,
чтобы сжать тебя дланью властной,
хоть ловить тебя — труд напрасный,
как бы длань ни была крепка,
и всегда от тебя далека
наша жизнь, под ропот которой
истекаешь ты, Время, скорой
и беззвучной струйкой песка!

2. По башенным

Что тебе рычаги, спирали,
шестерен огромных когорта,
если ты, в их зубьях истерто,
невредимым несешься дале?
Что стопам твоим груз сандалий
из свинца, если ты летаешь
вместе с ветром, и отбиваешь
тяжкозвучною медью час,
тем добром одаряя нас,
что и молча не отнимаешь?

3. По солнечным

О, какой рукой многомощной,
пусть железом отягощенной,
миги жизни, нам отведенной,
отмеряешь ты мерой точной!
Ты уводишь нас в час урочный
от прельщений — стезей прозрений;
ограждая от заблуждений
нашу жизнь, ты ей, как слепому,
солнцем путь указуешь к дому —
и стрелою смертельных теней.

4. По карманным

Из слоновой кости оправа,
Время, твой портрет заключила —
ты затем мне его вручило,
что он хрупок, а ты — лукаво.
Беспокойного стрелка нрава,
светел циферблат неизменный;
это образ твой совершенный,
милой жизни моей двойник —
тонкой нити, рвущейся вмиг,
перед ходом твоим — смиренной.

5. По живым

Слышу ль я петушиное пенье,
полевую ли тварь вопрошаю —
в диких кликах не различаю
твоего я, Время, биенья,
и теряюсь в недоуменье,
ибо зори возглашены
глупой птицей в миг тишины;
но не эти ль часы причастны
нашей жизни и с ней согласны,
хоть порою и не точны?

6. По часам, отбивающим четверти

О, злосчастной жизни поток,
где тебя всегда не хватает!
Что за прихоть тебя толкает
четвертями нам мерить срок?
Но скажу тебе не в упрек:
опыт нам дает убежденье
(бденье жизнь или сновиденье),
что не должно мерой великой
мерить нашей жизни безликой,
неприметной жизни теченье.

7. По водяным

Сколько способов хитрый гений
изобрел, чтоб тебя исчислить!
Только все, что он смог измыслить, —
тщетный труд, ты вне измерений:
ухвачу рукой горсть мгновений —
ты же, Время, ушло вперед!
Из самой воды сумасброд
сотворил часы, и я верю,
что, хотя тебя не измерю,
прослежу по каплям твой ход.

8. По часам-медальону

Скорлупа золотого плена
ставит, Время, тебе пределы;
ты нацелило в сердце стрелы,
хоть оно тебя чтит смиренно:
Время, ты всегда драгоценно!
Но скажи, есть ли прок какой,
что тебя в медальон златой
заточили, если всечасно
ты бежишь, и бежит напрасно
за стрелой твоей род людской?

9. По звездным

Если, Время, тебя отыскать
я хочу меж звездами ночными —
вижу, как ты уходишь с ними
и уже не вернешься вспять.
Где незримых шагов печать?
За тобою тщетно слежу!
Я обманут, как погляжу:
не бежишь, не кружишься, не льешься —
Время, ты всегда остаешься,
это я навсегда прохожу.

Перевод М. З. Квятковской

13

Линор Горалик

9 июня был день рождения у Юлии Борисовны Горалик.

* * *

В окно выходит человек — без шляпы, босиком, —
и в дальний путь, и в дальний путь
срывается ничком
и там, где с каплющих бельёв струится затхлый сок,
встречает черных воробьев
летящих поперек.

Они его издалека
зовут попить пивка,
а он в ответ — «пока-пока»,
в том смысле — «нет пока»,
в том смысле, что смотреть туда ↑↑↑:
сюда идет вода
из неба черная вода спускается сюда:
на серый хлеб,
на серый сад,
на невскую слюду,
на этот город Петроград
в семнадцатом году.

О жалкий сильный человек без сил и босиком
решивший выбраться сухим, успеть уйти сухим:
опередив и мор, и глад, и черную водý
покинуть город Петроград в семнадцатом году:
и серый хлеб
и серый свод
где безысподня рать
вдруг наше сраное белье
решила простирнуть

И мерзость пенная в тазах
еще лишь кап да кап —
а он утек у них из лап
мимо железных труб
Он твердолоб и твердорот,
и, слава Господу,
все ближе город Петроград
в семнадцатом году.

Но выше выпала вода и падает быстрей
и говорит: Постой, босой, я за тобой, босой
и слизкий стыд
и сраный срам
и сладкая гнильца
ты думал – скинул бельецо и нету бельеца?
А ну сольемся у крыльца,
а ну обнимемса!..

О, бывший твердый человек,
раскисший человек
он лупит воздух так и сяк
не чуя скользких рук
не чуя мокрого лица и дряблого мясца,
сквозь черный каменный пирог
просачиваеца
сквозь серый град в кромешный ад
просачиваецццца



--------------------------------------
и вновь, как пять минут назад, под ним лежит в аду
весь этот город Петроград в семнадцатом году:
и ослепительный дымок
и жгучий ветерок
и темень красных воробьев,
летящих
поперек

* * *

Гусары денег не берут,
но мы в другом аду служили,
в другой могиле, побратимшись,
лежали.

Мы тоже родились под Сталинградом,
нам тоже в рот положено свинца,
и он у нас во рту катается,
пока дрожащим пальцем в грудь нам тычет
товарищ тухачевский — Рокоссовский.
Он наше ухо к уху прижимает
и в пуп нам дышит, и по полю боя
в томленьи топчется, пока
Господняя рука
на том конце концов не снимет трубку, —
уже вознесшегося Сашку, Петьку, —
и ухом к Уху не приложит,
и Сашке в пуп не скажет: Да?

Тогда

у нас под сердцем екнет рычажок;
гортанью двушка раскаленная проскачет
и упадет
в живот,
и там о дно луженое не звякнет,
а глухо брякнет о товарок,
других свинцовых Нюшек и Одарок,
и скажет: «Девочки, когда я залетела
к нему в орущий рот,
я думала — он сплюнет и уйдет.
А он, мой Паша, рухнул на колени
и ласково стонал, и языком меня катал,
и мы с одной попытки дозвонились,
всё донесли, и связь
хорошая была».

Такие мы ребята, — не гусары,
а честные альты и окулисты.
И мы бы вознеслись, и нам бы в пуп
Господь дышал, — но монетоприемник
тяжеловат, и медлит инкассатор.

Какие кони сбрасывали нас!
Какие женщины нас не любили!
Какая жесть, товарищ Рокоссовский.

* * *

Камень удерживает бумагу, ножницы вырезают из нее подпись
и печать.
Осталось совсем чуть-чуть.

Камень думает: «Ну какой из меня медбрат?
Надо было поступать на мехмат.
Вот опять меня начинает тошнить и качать.
С этим делом пора кончать.»

Ножницы думают: «Господи, как я курить хочу!
Зашивать оставлю другому врачу.
Вот же бабы – ложатся под любую печать,
как будто не им потом отвечать.»

Бумага думает, что осталось совсем чуть-чуть,
и старается
не кричать.

9