Стихотворение дня

поэтический календарь

Белла Ахмадулина

10 апреля родилась Белла Ахатовна Ахмадулина (1937 — 2010).

Подражание

Грядущий день намечен был вчерне,
насущный день так подходил для пенья,
и четверо, достойных удивленья,
гребцов со мною плыли на челне.

На ненаглядность этих четверых
всё бы глядела до скончанья взгляда,
и ни о чем заботиться не надо:
душа вздохнет — и слово сотворит.

Нас пощадили небо и вода,
и, уцелев меж бездною и бездной,
для совершенья распри бесполезной
поплыли мы, не ведая — куда.

В молчании достигли мы земли,
до времени сохранные от смерти.
Но что-нибудь да умерло на свете,
когда на берег мы поврозь сошли.

Твои гребцы погибли, Арион.
Мои спаслись от этой лютой доли.
Но лоб склоню — и опалит ладони
сиротства высочайший ореол.

Всех вместе жаль, а на меня одну —
пускай падут и буря, и лавина.
Я дивным пеньем не прельщу дельфина
и для спасенья уст не разомкну.

Зачем? Без них — ненадобно меня.
И проку нет в упреках и обмолвках.
Жаль — челн погиб, и лишь в его обломках
нерасторжимы наши имена.

1960

* * *

Случилось так, что двадцати семи
лет от роду мне выпала отрада
жить в замкнутости дома и семьи,
расширенной прекрасным кругом сада.

Себя я предоставила добру,
с которым справедливая природа
следит за увяданием в бору
или решает участь огорода.

Мне нравилось забыть печаль и гнев,
не ведать мысли, не промолвить слова
и в детском неразумии дерев
терпеть заботу гения чужого.

Я стала вдруг здорова, как трава,
чиста душой, как прочие растенья,
не более умна, чем дерева,
не более жива, чем до рожденья.

Я улыбалась ночью в потолок,
в пустой пробел, где близко и приметно
белел во мраке очевидный бог,
имевший цель улыбки и привета.

Была так неизбежна благодать
и так близка большая ласка бога,
что прядь со лба – чтоб легче целовать –
я убирала и спала глубоко.

Как будто бы надолго, на века,
я углублялась в землю и деревья.
Никто не знал, как мука велика
за дверью моего уединенья.

1964

Описание ночи

Глубокий плюш казенного Эдема,
развязный грешник, я взяла себе
и хищно и неопытно владела
углом стола и лампой на столе.
На каторге таинственного дела
о вечности радел петух в селе,
и, пристальная, как монгол в седле,
всю эту ночь я за столом сидела.

Всю ночь в природе длился плач раздора
между луной и душами зверей,
впадали в длинный воздух коридора,
исторгнутые множеством дверей,
течения полуночного вздора,
что спит в умах людей и словарей,
и пререкались дактиль и хорей —
кто домовой и правит бредом дома.

Всяк спящий в доме был чему-то автор,
но ослабел для совершенья сна,
из глуби лбов, как из отверстых амфор,
рассеивалась спёртость ремесла.
Обожествляла влюбчивость метафор
простых вещей невзрачные тела.
И постояльца прежнего звала
его тоска, дичавшая за шкафом.

В чём важный смысл чудовищной затеи:
вникать в значенье света на столе,
участвовать, словно в насущном деле,
в судьбе светил, играющих в окне,
и выдержать такую силу в теле,
что тень его внушила шрам стене!
Не знаю. Но еще зачтется мне
бесславный подвиг сотворенья тени.

1966

Садовник

Я не скрипеть прошу калитку,
я долго около стою.
Я глажу тонкую калину
по загорелому стволу.

И, притаясь в листве веселой,
смеюсь тихонько в кулаки.
Вот он сидит, мой друг высокий,
и починяет башмаки.

Смешной, с иголкою и с дратвой,
еще не знает ничего,
а я кричу свирепо: «Здравствуй!» —
и налетаю на него.

А он смеется или плачет
и топчет грядки босиком,
и красный сеттер возле пляшет,
в меня нацелясь языком.

Забыв в одной руке ботинки,
чудак, садовник, педагог,
он в подпол лезет и бутылки
из темноты мне подает.

Он бегает, очки роняя,
и, на меня взглянув тайком,
он вытирает пыль с рояля
своим рассеянным платком.

Ах, неудачник мой, садовник!
Соседей добрых веселя,
о, сколько фруктов несъедобных
он поднял из тебя, земля!

Я эти фрукты ем покорно.
Они солены и крепки,
и слышно, как скребут по горлу
семян их острых коготки.

И верю я одна на свете,
что зацветут его сады,
что странно засияют с веток
их совершенные плоды.

Он говорит: — Ты представляешь —
быть может, через десять лет
ты вдруг письмо мне присылаешь,
а я пишу тебе в ответ…

Я представляю, и деревья
я вижу — глаз не оторву.
Размеренные ударенья
тяжелых яблок о траву…

Он машет вилкою с селедкой,
глазами голодно блестит,
и персик, твердый и соленый,
на крепких челюстях хрустит…

1973

138

Светлана Горшунова

9 апреля 1974 года родилась Светлана Николаевна Горшунова. Погибла 12 июня 2001 года вместе с матерью, их сбила машина.

* * *

Потихоньку выбираюсь на свободу,
Понемножечку — по каплям на окне,
По распахнутому настежь небосводу,
По трепещущим полотнищам Моне,

По улыбкам позабытых мной знакомых,
По закату над далекой той чертой,
Где так хочется от радости чужому,
Зонт расправив, приподняться над землёй.

И тихонечко, как издревле ведётся,
Оживает что-то спавшее весь год.
И вот-вот она опять во мне зажжётся —
Эта свечка, что пощады не даёт.

22 июня 1995

* * *

Я так люблю играть с тобой,
Взяв в руки карандаш.
Тогда ты — мой, и только — мой!
И — баста! И — шабаш!

Когда хочу, какой хочу
И о каком молю —
Приходишь ты, и я молчу,
И я тебя люблю.

И долго после по строке
Карандашу скользить.
А ты ничем моей руке
Не сможешь возразить.

В твоих глазах застыл вопрос —
Знакомый, но не твой.
Я так хочу играть всерьёз
С тобой, с тобой, с тобой!

* * *

«– Увидеть барский дом нельзя ли?» –
спросила Таня.
А. С. Пушкин

Горбатое окно с узорной узкой рамой.
Оплывшая свеча. Наброшенный платок.
И вырез на плечах велит держаться прямо
И вечно повторять французский свой урок.

Гаданья в Рождество имели мало смысла.
Уже растаял снег. Уже дрова черны.
И пахнет от земли насыщенно и кисло.
И лунки у берёз уже едва видны.

А небо – как тогда, над золотым обрывом,
Где отражённый лес пылал по всей реке,
Где, юбки подобрав, несмело и счастливо,
Я поднялась наверх с твоим письмом в руке!

Нет. Не было письма. Была твоя аллея.
Твоя усадьба. Дом. Бархотки у крыльца.
Дорожки между клумб и гипсовая фея.
И лай соседских псов. И дождик без конца.

И с двух сторон – поля. И от крыльца налево
Тропинка – через сад, по кромке леса, вдаль,
Вниз, мимо родника, по мокнущим посевам,
И дальше – через мост, сменивший тёс на сталь.

И тонкий серый шпиль вдруг распадётся на два,
Разбухнет изнутри, зажжётся в окнах свет.
Потянется дымок – ветвящийся, лампадный.
На витраже мелькнёт знакомый силуэт.

Чугунная резьба, надсадный скрип калитки,
И наконец-то – дверь в тепло и полумрак.
На волосы – платок. Стук башмаков по плиткам.
Поклон и быстрый крест. И замереть вот так.

Здесь время не течёт. Здесь справа, к свету ближе,
Всё так же ты стоишь: смиренно, долу взгляд.
Всё так же я тебя из-за колонн не вижу,
И всё тебя ищу – рывками, наугад.

Всё так же я живу своим двадцатым веком,
Хожу гулять в твой сад, учу французский стих.
На Троицу венки в твою бросаю реку.
И не пройдёт ста лет, как ты поймаешь их.

* * *

А лес вдоль Ярославского шоссе
Болеет астмой. (Или малокровьем?)
Больные сосны ищут изголовья
И клонятся к проезжей полосе.

Худые ветки, впалые глаза.
Лбы пышут жаром на машины наши.
И нехороший, с присвистами, кашель.
И даже форточку открыть нельзя!

А по ночам, когда — когда-нибудь —
Целебен станет воздух над дорогой,
Они вдыхают сколько могут много,
В изъеденную выхлопами грудь.

И силятся друг друга рассмешить:
Мол, перейдём в разряд икон и фресок!
И укрывают слабенький подлесок,
Который только начинает жить…

Февраль 1999

72

Николай Панченко

9 апреля родился Николай Васильевич Панченко (1924 — 2005).

* * *

Оставляют силы, оставляют:
грудь в крови,
глаза мои в поту.
Встану вот —
и пусть в меня стреляют,
лягу — и травинкой прорасту.

Василечком стану —
синим-синим,
цветиком у страха на краю.
Ой, меня ли покидают силы,
Ой, не всю ли Родину мою?..

1942

* * *

Я жил без страха,
как ребенок:
я знал, что руки — для объятий
и для работы. Брал рубанок,
резец и чурку — был ваятель.
А не воитель!
День — как рама,
в смешеньи красок, в блеске лаков.
Я знал, что женщины —
как мама —
добры и ласковы. И ласков
был сам,
и в мир входил для мира.

Но черный день сыграли трубы —
двадцатый век, железный ирод,
в моей крови полощет зубы.

Дети и мы

Дети еще не выросли.
А мы — им так кажется — состарились
И уже никуда не годимся.
А мы еще годимся кое-куда,
Особенно туда,
Куда не выросли еще наши дети.
Куда надо долго-долго расти
И можно не дорасти.

А едва дорастешь, как наступит твой август
и твой сентябрь,
И ветка, которой ты ко всему прикоснулся,
Теряет листья и засыхает.

А дети говорят:
— Он уже теряет листья… —
И в это время сами забывают расти.

И когда приходит твой ноябрь
И ты уже не шуршишь,
Им не о чем, оказывается, шуршать, —
Им становится без тебя одиноко.
И они начинают быстро-быстро расти,
Чтобы ко всему (или хоть к чему-нибудь) прикоснуться.

А их дети (дети наших детей) говорят,
что они (наши дети) состарились —
И бессмысленно суетятся…

* * *

Я, наверно, уйду, не достроив своих кораблей.
Проплыву над толпою в сколоченой наскоро лодке.
Мне всегда не хватало ни черных, ни белых морей —
Мне мешали дышать эти мерные пальцы на глотке.

Оттого, как с гвоздя, я, срываясь, лечу в пустоту.
И покуда лечу это полное смысла мгновенье —
будто дело в руках,
будто первое слово во рту,
будто девственных губ ощущаю щекой дуновенье.

1976

317