Стихотворение дня

поэтический календарь

Артур Гиваргизов

Сегодня день рождения у моржа, поэта и писателя Артура Александровича Гиваргизова.

artur-givargizov

* * *

Везёт соседке Свете,
У неё есть кошка,
Рыбки и собака
И старший брат Серёжка.
А у меня собаки нет,
Только черепашка,
Ёжик с крокодилом
И сестра Наташка.

Собаки боятся за Олю

Дождь.
Ураганный ветер.
И единственный в мире прохожий.
Это Оля одна по бульвару бродит.
Оля боится собак, а в такую погоду хороший
хозяин собаку гулять не выводит.
Ветер свистит в проводах, сорвал со стены афишу.
Оля прижалась к липе, но липа может сломаться.
Из окон смотрят собаки, почти не дышат,
переживают за Олю. Боятся.

Индеец

Метать копье и из лука стрелять
Пустяки для любого индейца.
И пусть бледнолицые учителя
Мой дневник получить не надеются.

* * *

Бедный Коля. Как его жалко.
Кончилось лето, грачи улетели,
И прилетели виолончели —
Это мешок деревянный и палка.
Виолончель не похожа на птицу,
Виолончели жужжат, как пчелы.
Такая укусит — положат в больницу.
Поэтому Коля такой невеселый.

Космонавты, словно эти

В невесомости, в ракете,
Космонавты, словно эти…
Словно рыбы, черепашки
В банке плавают в воде.
И летают с ними чашки
И секретные бумажки,
И комочки манной кашки
Застревают в бороде.

Волки

Купила мама ёлку,
И папа купил ёлку,
И дедушка в подарок
Привёз нам тоже ёлку.
И тётя Люба — ёлку,
И тётя Женя тоже.
Ну вся квартира в ёлках —
На лес густой похожа.
Сидим, едим под ёлками,
Приятно пахнут ёлки.
Вдруг вой какой-то жуткий.
Похоже, это волки.

30

Олег Чухонцев

Вчера был день рождения у Олега Григорьевича Чухонцева.

chukhontsev

Еще элегия

неужели ты,
подумал я, выходя из трамвая 37-го на остановке,
там где только что был,
где зернистая от дождя мостовая еще дымилась,
от датировки воздержусь, а что до сезона
был месяц май,
неужели ты?
ты скользнула взглядом поверх сидящих и поймала мой,
и 37-ой трамвай дернув затормозил,
и съехал твой синий плащик обнажая детскую шею,
и я сошел пробуждаясь одновременно,
как бы по ходу
неужели ты
твердить продолжая и валидол в темноте пытаясь нашарить,
ни про погоду, ни который день не зная, хотя бы год
ты спала так тихо и далеко,
что боясь коснуться, студиозус, вдогонку крикнул,
ты идиот, на одном трамвае ездить и разминуться,
заворачивающим все время куда-то вбок на Лефортово,
а тебе как всегда направо,
и кому через бездну лет дребезжит звонок или что там,
мобильник? – не важно –
не стой, раззява, на путях, если будущего не знаешь! –
со сна так я думал впотьмах,
и ты была рядом, рядом
незнакомка с 37-го –
жено, ты ли? – жена,
и еще было что-то, что словом не схватишь,
взглядом хватким не углядишь,
но это присутствовало как бы знак неизбежности что ли и весть обоим
и дышало в стекло,
и прикидывало число равное четырем пятакам
или двум оболам, ибо время элегий римских-неримских прошло,
а срок предстояния что ни утро короче на ночь,
но когда я вижу твое лицо и седой висок с жилкой бьющейся,
дорогая, ты веришь, напрочь отступает все –
усталость, года, невроз, систолы нарастающей старости и хворобы –
все уходит,
только запах твоих волос вызывающе под рукой разметанных,
чтобы тайно срезать их
как закладку про черный день в драгоценную книгу-оберег,
запах, он лишь держит то, что провеяло там,
и куда ни день эту книгу, до спазм вдыхаешь ее,
мусолишь как завет,
и хотя не раз не два прочитал, по стиху заучивая,
она все равно загадка и сама по себе
и конечно еще финал, до которого
не дойдет никогда закладка, потому что финала нет,
вообще нет слов,
это род депрессии –
пустокипение мозговое: поздновато встретились?
но ведь встретились,
а любов, как тов. Сталин писал, побеждает и все такое,
и одна надежда, что не уперты у нас вожди и дадут умереть
своей смертью в своей постели,
чем не льгота,
когда бы не роковая дыра впереди,
Господи, говорю,
неужели Ты здесь,
неужели шанс даешь,
и вот парки твои поустали, поди, пряжу прясть незаметную –
разве она не прореха ль? –
но подруга со мной,
на заре Ты ее не буди, на заре она сладко так спит,
и трамвай
уехал

2007

40

Памяти Фридриха Горенштейна

Четырнадцать лет назад в Берлине умер Фридрих Наумович Горенштейн, автор великих русских романов «Псалом» и «Место».

Данте Алигьери

Божественная комедия

Ад. Песнь четвертая

Ворвался в глубь моей дремоты сонной
Тяжелый гул, и я очнулся вдруг,
Как человек, насильно пробужденный.

Я отдохнувший взгляд обвел вокруг,
Встав на ноги и пристально взирая,
Чтоб осмотреться в этом царстве мук.

Мы были возле пропасти, у края,
И страшный срыв гудел у наших ног,
Бесчисленные крики извергая.

Он был так темен, смутен и глубок,
Что я над ним склонялся по-пустому
И ничего в нем различить не мог.

«Теперь мы к миру спустимся слепому, —
Так начал, смертно побледнев, поэт. —
Мне первому идти, тебе — второму».

И я сказал, заметив этот цвет:
«Как я пойду, когда вождем и другом
Владеет страх, и мне опоры нет?»

«Печаль о тех, кто скован ближним кругом, —
Он отвечал, — мне на лицо легла,
И состраданье ты почел испугом.

Пора идти, дорога не мала».
Так он сошел, и я за ним спустился,
Вниз, в первый круг, идущий вкруг жерла.

Сквозь тьму не плач до слуха доносился,
А только вздох взлетал со всех сторон
И в вековечном воздухе струился…

1307-1321

Перевод М. Л. Лозинского

«Ад» — 8.2.1936 — 13.2.1938

63