Стихотворение дня

поэтический календарь

Виктор Некипелов

29 сентября 1928 года в Харбине родился Виктор Александрович Некипелов. Скончался 1 июля 1989 года в Париже.

Алабушево

Не обижены судьбою,
Одарила нас удача:
Финский домик под Москвою —
То ли ссылка, то ли дача!

Всё по чину и по сану,
По родимому закону:
В уголках — по таракану,
В потолках — по микрофону.

А на все четыре розы —
Елки, палки, галки, грузди!
Если вспять пошли морозы —
Значит, нет причин для грусти.

Наслаждаемся природой,
Крутим пленку с Окуджавой,
Умиленные заботой
Нашей матери-державы.

С каждым днем нежнее, ближе,
Узнаю ее натуру!
Кто-то топает по крыше —
Проверяет арматуру…

Ну и ладно, жребий брошен!
Мы живем и в ус не дуем,
По углам — буры накрошим,
Потолкам — покажем дулю!

Хоть без очень четкой цели,
Но живем своим укладом.
Если сильно дует в щели —
Затыкаем самиздатом!

Есть вопросы, нет ответа!..
Спорим, курим, ждем мессию,
Чтоб, проникшись высшим светом,
Вместе с ним спасать Россию.

А она не шьет, не строчит,
Пьет и пляшет — губы в сале.
А она совсем не хочет,
Чтобы мы ее спасали!

1971

Первая камера

Она и не пар, и не камень,
Она и не шар, и не куб,
То воском плывет под руками,
То стынет металлом у губ.

Я знаю: другие — заполнясь
Дыханьем моим и бедой —
Скользнут сквозь меня, не запомнясь,
Несомые черной водой.

Но этой — голодной и нервной,
Теперь до последнего дня
Мне сниться — как женщине первой,
Когда-то растлившей меня.

Той рыхлой и доброй солдатке
С рябым белоглазым лицом,
Когда-то зазвавшей на святки —
Попотчевать сладким винцом…

Вот так же и камера эта,
Где даже и мухи — рабы:
Ослепнув от вечного света,
Живут по щелям, как клопы, —

Теперь меня хочет и злится,
И стыдные шепчет слова.
Я должен схитрить — раздвоиться,
Распасться на два существа.

Чтоб эта постыдная смычка
С прожорой лихой и рябой
Однажды — не стала привычкой,
Хотя бы и стала судьбой.

11—13 июля 1973, камера № 1 Владимирских КПЗ

В одиночке

Тоска бутырской одиночки.
Кому кричать, кого молить?
В слепом оконце дня от ночи
Не отличить, не отделить.

Напрасно слабыми руками,
Безумец с тусклою свечой,
Я тычусь в скользкий, липкий камень,
Пропахший кровью и мочой.

По жилам — струйки вязкой лени,
И шепот вкрадчивый в ушах,
Но я не рухну на колени,
Я одолею мерзкий страх.

Покуда в сердце, нарастая,
Стучатся жарко, вновь и вновь,
К державе — ненависть глухая,
К отчизне — горькая любовь.

Январь 1974, Бутырская тюрьма

Я ушел за китом голубым

Моей жене Нине

Кто-то будет судить и судачить злорадно,
Кто-то станет болтать, что я призрак и дым.
Ты ответишь им: нет, он вернется обратно,
Он ушел за китом голубым.

Еще нет расслоенья на тело и душу,
Еще мир не расколот на тысячу стран,
Есть на свете одна нераздельная суша
И один молодой океан.

Еще люди не знают проклятых вопросов,
Еще нету у них ни греха, ни суда,
Еще можно поэту наняться матросом
И однажды уплыть в Никуда.

Бороздить день и ночь зоревые просторы,
Слышать пенье сирен, открывать острова,
Видеть новых созвездий цветные узоры,
В сердце нежность копить, экономить слова.

Пусть несут паруса, как могучие кони,
И затянется путь наш на несколько лет.
Этот кит-великан не уйдет от погони,
Мы отыщем его фосфорический след.

Проживи свою жизнь без стенаний и боли,
Жди меня, — как всегда, вспоминай молодым.
Клетки нет. Смерти нет. Есть бескрайняя воля,
Я ушел за китом голубым.

11

Елизавета Стюарт

Сегодня день рождения Елизаветы Константиновны Стюарт (1906 — 1984).

* * *

Бессонница – нелёгкая наука…
В душе ни звука, за окном ни звука.
Там, за окном, тяжёлые снега.
Но начинает оживать позёмка –
Прозрачная, она шуршит негромко,
Кружится балериною Дега.
А ветер загудит, рассвирепев,
И враз помчатся белые виденья.
Увижу я их взлеты и паденья
Под яростный полуночный напев.
Быть может, и душа рванётся вслед
Безудержному этому движенью,
И в ней начнутся взлёты и паденья,
Пока она не вырвется на свет!

Высокий дождь

Высокий дождь – от неба до земли –
Стоял в окне, стараясь объясниться.
Была весна. Подснежники цвели.
Была весна –
и он не мог не литься!

Он землю с небом связывать привык,
Он всё вмещал – людей, дома и зелень,
Он знал свой первый и последний миг
И понимал свои простые цели.

Всё лишнее он зачеркнуть спешил,
Лишь главного желая в день весенний:
Он землю влагой досыта поил,
Даря себя для будущих свершений.

Он знал, что по себе оставит след,
Но не хотел ни славы, ни богатства…
И всё, что мне мутило белый свет,
Вдруг показалось просто святотатством:

Сомнения, земных забот печаль,
И горечь знанья, и незнанья горечь…
Но было жаль,
но было очень жаль,
Что мне с его прозрачностью не спорить…

А он весь день стоял в моём окне
И, помогая развернуться листьям,
Не мог понять, что недоступно мне
Его космическое бескорыстье!..

1957

Времена года

У зимы особый счёт:
Время медленно течёт –
От метели до метели
Семь метелей на неделе.

Счёт особый у весны:
В нём предчувствия и сны.
За окошком два сугроба
Ручейками стали оба.

А у лета счёт иной:
Щебетание и зной.
И цветенье. И смятенье.
Свет и тени.
Свет и тени.

Счёт у осени такой:
Говорят, она – покой…
Но покоя нет на свете.
Листья падают.
И ветер.

1971

27

Александр Межиров

Вчера был день рождения Александра Петровича Межирова (1923 — 2009).

«Прощание с Юшиным». Читает автор

Прощание с Юшиным

«Веют страхи, веют страхи
Над твоею головой…»

Как обстоят дела с семьей и домом?..

Жизнь зиждилась на мяснике знакомом,
На Юшине, который был поэт,
Идиллий выразитель деревенских
И вырезатель мяса для котлет –
Предмета вечных вожделений женских.

Он был из обездоленных. Но это
Врагом земли не сделало поэта, —
Имея в Подмосковье огород,
Выращивал приятные закуски,
Чтоб все-таки закусывал народ,
Уж если стаканáми пьет, по-русски.

Он сочинял стихи, точнее, песенки,
В них вкладывая опыт свой и пыл, —
Прямые строчки, безо всякой лесенки, —
Но очень Маяковского любил.

Пока из мяса жарились котлеты,
Он сочинял припевы и куплеты,
В них вкладывая пыл и опыт свой, —
Как по деревне, в шелковой рубахе,
Гуляет парень и как веют страхи
Над девушкиной бедной головой.

Питая до отмеренного часа
И вечный дух, и временную плоть,
Промеж Парнаса и парного мяса
Он перепутье смог перебороть.

И песенки его поет поныне
В голубовато-белом палантине
Своим прекрасным голосом, навзрыд,
Одна из карамзинских Аонид.

Как обстоят дела с семьей и домом?

Мороженое мясо в горле комом.
Жизнь зиждилась на том, что был знаком
Через чужих знакомых с мясником,
Который был поэт… Не отпевали…
И неизвестно, кто похоронил,
Кто мертвые глаза ему закрыл.

Обедаю теперь в «Национале»,
В тени лиловой врубелевских крыл.
(Конечно, это выдумка, не боле, —
Тем более они на «Метрополе»,
Да и не крылья, да и цвет иной,
Да и не все ль равно, в какой пивной.)

Бушуют калориферы при входе
В «Националь». Не слишком людно вроде,
Но нет местов. Свободных нету мест,
Пока обеда своего не съест
Симпозиум, конгресс и прочий съезд.

Доел. И наступила пересменка
Вкушающих посменно от щедрот,
Над новыми клиентами плывет
Шумок несуществующего сленга.

Кейфующая неомолодежь —
Коллеги, второгодники-плейбои,
В джинсовое одеты, в голубое,
Хотя повырастали из одеж
Над пропастью во ржи (при чем тут рожь?)…

Они сидят расслабленно-сутуло,
У каждого под задницей два стула,
Два стула, различимые легко:
Один — купеческое рококо,
Другой — модерн, вертящееся что-то
Над пропастью во ржи
(при чем тут рожь?), —
И все же эта пропасть — пропасть все ж,
Засасывающая, как болото.

И все они сидят — родные сплошь
И в то же время — целиком чужие.

Я понимаю это не впервые
И шарю взглядом. Рядом, через стол,
Турист немецкий «битте» произносит
И по-немецки рюмку шнапса просит.

Он хмур и стар. И взгляд его тяжел.
И шрам глубокий на лице помятом.

Ну да, конечно, он ведь был солдатом
И мог меня, голодного, убить
Под Ленинградом —
И опять мы рядом, —
За что, скажите, мне его любить?

Мы долго так друг друга убивали,
Что я невольно ощущаю вдруг,
Что этот немец в этой людной зале
Едва ли не единственный, едва ли
Не самый близкий изо всех вокруг.

Перегорело все и перетлело,
И потому совсем не в этом дело,
Как близок он — как враг или как друг.

Ну а тебе да будет пухом, Юшин,
Твоя земля. Вовек не бысть разрушен
Храм духа твоего. Душа поет!
И, пребывая в безымянной славе,
Ты до сих пор звучишь по всей державе,
Не предъявляя за котлеты счет.

1971

4