Стихотворение дня

поэтический календарь

Илья Голенищев-Кутузов

25 апреля родился Илья Николаевич Голенищев-Кутузов (1904 — 1969).

* * *

Вокруг волос твоих, янтарней меда,
Уже давно мои витают пчелы.
И сладостная тихая дремота
Нисходит в опечаленные долы.
И золотая юная комета
Там, в небесах яснеющих пылает.
Душа плывет в волнах эфирных света,
В твой сонный мир незримо проникает,
И мы плывем — легчайшее виденье —
Очищенные огненною мукой,
Как две души пред болью воплощенья,
Перед земною страшною разлукой.

1932

* * *

От тебя, как от берега медленно я отплываю,
Уходя в океан безнадежных времен,
И твой образ, твой голос навеки, навеки теряю,
Но звездою утраты одинокий мой путь озарён.
Так от смутного берега непримиримой отчизны
Отходил я когда-то в ещё непонятную даль,
Чтобы годы и годы скитальческой горестной жизни
Очищали потери, и трижды святила печаль.
Так когда-нибудь в час непоправимой разлуки
Я навеки отчалю от милой земли голубой,
И, как крест над вселенной, созвездий расширятся руки,
И я всё обрету в отреченье и буду навеки с тобой.

1933

* * *

Осенние истлели багрецы
И нежные бледнеют акварели,
И дуют ветры — легкие гонцы
Зимы — в похолодевшие свирели.

И серые струятся облака
В разреженной чувствительной лазури,
Твоей души касаются слегка.
Не призывай довременные бури.

Не облекай в их стон твой смертный страх —
И жизнь, и смерть теперь неуловимы:
Они смесились в тонких тростниках,
Как над рекой опаловые дымы.

1936

178

Глеб Анфилов

24 апреля 1886 года родился Глеб Иосафович Анфилов. Умер 21 июня (?) 1938 в заключении.

Собака

В отдалённом сарае нашла
Кем-то брошенный рваный халат,
Терпеливо к утру родила
Дорогих непонятных щенят.

Стало счастливо, тихо теперь
На лохмотьях за старой стеной,
И была приотворена дверь
В молчаливый рассветный покой.

От востока в парче из светил
Проходили ночные цари.
Кто-то справа на небе чертил
Бледно-жёлтые знаки зари.

1913

На заре

От револьвера, направленного в голову,
Не закроешься связанными руками,
Когда чёрные ужаснулись зрачки, —
Латыш делает своё дело.
Вот упал — умираешь.
Пальцы трогают невидимую клавиатуру.
Из виска на серый асфальт
Накапало с блюдечко крови.
Воробьи кричат —
Чирик, чирик, четверть четвёртого.
На заре, чугунно журча,
Пробежал безлюдный трамвай.

1919, Москва

Встреча

И когда, как прежде, непреклонно
Встанет в сердце новая волна…
Винавер

Перед вечером в старой гостинице
Колыхнется от ветра свеча.
Остановится сердце и кинется
Дорогую у двери встречать.

И войдёшь ты заветная, влажная —
Вся, как гроздь молодого вина.
На тебя сквозь замочные скважины
Заглядится моя тишина.

Тихо скажешь мне: «Мальчик неистовый,
Это я у порога стою.
Ты, как книгу, меня перелистывай,
Как любимую книгу свою.

Ты позвал меня в звонкие Китежи,
Ты писал: возвращайся, спеши.
Я пришла — всё, что вздумаешь, вытеши
Из моей белоствольной души.

О тебе тосковала под кружевом
Никому не открытая грудь.
Пожелай, мой высокий, мой суженый,
У моих родников отдохнуть».

И влюблённый и гордый раздвину я
На заре занавески окна —
Пусть приходят на таинство львиное
К нам в свидетели даль и луна.

И сплетённые в самое нежное,
Мы венчальные скажем слова,
А в окошке нас церковкой снежною
Перекрестит старушка Москва.

Март 1922

18 октября 1914 года

Бомба взорвалась в кипящем котле,
С рёвом взметнула солдатскую пищу.
Трое остались хрипеть на земле,
Десять ушли к неземному жилищу.

Вечером в поле туманно-нагом
Ухали выстрелы русских орудий,
Долго куски собирали кругом
И навалили на мёртвые груды.

В яме дорожной в версте от огня
Их забросали землёй прошлогодней,
Гасли осколки осеннего дня,
Фельдшер сбивался в молитве Господней.

107

Анатолий Найман

Сегодня день рождения у Анатолия Генриховича Наймана.

* * *

Я знал четырех поэтов.
Я их любил до дрожи
губ, языка, гортани,
я задерживал вздох,
едва только чуял где-то
чистое их дыханье.
Как я любил их, боже,
каждого из четырех!

Первый, со взором Леля,
в нимбе дождя и хмеля,
готику сводов и шпилей
видел в полете пчел,
лебедя — в зеве котельной,
ангела — в солнечной пыли,
в браке зари и розы
несколько букв прочел.

Другой, как ворон, был черен,
как уличный воздух, волен,
как кровью, был полон речью,
нахохлен и неуклюж,
серебряной бил картечью
с заброшенных колоколен,
и френч его отражался
в ртути бульварных луж.

Третий был в шаге лёгок,
в слоге противу логик
летуч, подлёдную музыку
озвучивал наперед
горлом — стройней свирели,
мыслью — пружинней рыбы,
в прыжке за золотом ряби
в кровь разбивающей рот.

Был нежен и щедр последний,
как зелень после потопа,
он сам становился песней,
когда по ночной реке
пускал сиявший кораблик
и, в воду входя ночную,
выныривал из захлёба
с жемчугом на языке.
………………………………

Оркестр не звучней рояля,
рояль не звучней гитары,
гитара не звонче птицы,
поэта не лучше поэт:
из четырех любому
мне сладко вернуть любовью
то, что любил в начале.
То, чего в слове нет.

Общая теория пчелы

Пчела садится на цветок,
вонзает в завязь хоботок,
целует пест. Цветок пылает.
Пчела пускается в полет,
античный срыгивает мед —
и луг, меж делом, опыляет.

Полет пчелы не так уклюж,
как ливня по зерцалу луж
пробег, как клин пернатых странниц,
как пламя, как эскадра туч, —
он рван, он ровен. Но певуч.
Он здесь — и нет его. Он — танец.

На север жало, лоб на юг,
на запад и восток вертлюг
нацелен крыльев: это компас
и крест — как, скажем, Южный Крест,
как Космос сам — откуда треск
ее улавливает корпус.

Полет тяжел — как по шитью
стежки, которые дитю
доверили, чтобы дорогу
нашло назад, пока в раструб
цветка свой полый вводит круп
пчела, как эмбрион в утробу.

Ее знобит. Слабеет зной.
Цветок нисходит в перегной,
в суглинок, в слякоть, в глину, в уголь.
О, лимб растений — торф и пар!
Пчела же, в брошку и футляр
истлев, к нулю приводит убыль.

Итак, да здравствует пчела!
Она, как барышня, мила —
из горничных, из бесприданниц.
В ее полете — трудный ритм:
им запечатан сот, как Рим;
им собран рой, как дым. Он — танец.

Колыбельная Софье

Муха спит на потолке,
рыба спит на плавнике,
птица дремлет под крылом,
пес под письменным столом.

В центре неба спит звезда,
спит толпа туда-сюда,
поезд спит на всем ходу,
спит пчела в своем меду.

Спит овца с волчицей врозь —
вместе плохо им спалось,
спит зима белым-бела,
вся земля в постель легла.

Всех на свете клонит в сон,
спит на кафедре Джон Донн,
спят в церквах колокола,
спи, Джон Донн, твоя взяла.

Спи, Владимир Соловьев,
на перине мудрых слов,
больше их не тронь, не трать
на Софию, дай ей спать.

Спи, София — Соня, спи.
Перед сном сходи пипи,
в теплоту и мякоть ляг,
как лягушка и хомяк.

Слышит Бог твой сонный вздох,
сосчитай теперь до трех,
спи, как снег, трава и мышь —
тихо, тихо. Вот и спишь.

140