Стихотворение дня

поэтический календарь

Константинос Кавафис

29 апреля родился Константинос Кавафис (1863 — 1933).

Фермопилы

Честь вечная и память тем, кто в буднях жизни
воздвиг и охраняет Фермопилы,
кто, долга никогда не забывая,
во всех своих поступках справедлив,
однако милосердию не чужд,
кто щедр в богатстве,
но и в бедности посильно щедр
и руку помощи всегда протянет,
кто, ненавидя ложь, лишь правду говорит,
но на солгавших зла в душе не держит.

Тем большая им честь, когда предвидят
(а многие предвидят), что в конце
появится коварный Эфиальт
и что мидяне все-таки прорвутся.

Перевод С. Б. Ильинской

Город

Сказал ты: «Еду в край чужой, найду другое море
и город новый отыщу, прекраснее, чем мой,
где в замыслах конец сквозит, как приговор немой,
а сердце остывает, как в могиле.
Доколе разум мой дремать останется в бессилье?
Куда ни брошу взгляд — руины без числа:
то жизнь моя лежит, разрушена дотла,
ее сгубил, потратил я с судьбой в напрасном споре».

Нет, не ищи других земель, неведомого моря:
твой Город за тобой пойдет. И будешь ты смотреть
на те же самые дома, и медленно стареть
на тех же самых улицах, что прежде,
и тот же Город находить. В другой — оставь надежду —
нет ни дорог тебе, ни корабля.
Не уголок один потерян — вся земля,
коль жизнь свою потратил ты, с судьбой напрасно споря.

Перевод Е. Б. Смагиной

Начало

Вкусили от запретного плода.
Опустошенные, встают. Но смотрят друг на друга.
Поспешно одеваются. Молчат.
Выходят крадучись — и не вдвоем, а порознь.
На улице тревожно озираются:
боятся, как бы чем себя не выдать,
не показать, что было между ними.

Но завтра, послезавтра, через годы
нахлынет главное — и смелости придаст
твоим стихам, берущим здесь начало.

Перевод Е. М. Солоновича

Владыка Западной Ливии

Благоприятное оставил впечатление
за десять дней, что в Александрии провел,
Аристомен, сын Менелая,
Западной Ливии владыка.
Не только именем, но и в манерах — грек.
Охотно принимал он почести, однако
сам не искал их — не честолюбив.
Книг греческих он накупил немало
по философии, а также по истории.
А главное — немногословный человек.
Глубокомысленный, должно быть, а такие люди
привыкли слов на ветер не бросать.

Глубокомысленным — увы! — он не был.
Случайный и ничтожный человек.
Взял греческое имя и одежду,
манерам греческим немного обучился
и весь дрожал от страха — как бы не испортить
то неплохое впечатление досадным срывом
на варваризмы в греческой беседе,
тогда александрийцы засмеют его,
им, негодяям, только повод дай.

Поэтому он был немногословен,
следя усердно за произношением и падежами,
томясь и тяготясь обилием речей,
которые удерживал в себе.

Перевод С. Б. Ильинской

81

Михаил Генделев

28 апреля родился Михаил Самуэлевич Генделев (1950 — 2009).

вокзал инферно

Пес к ней приблизился руки лизать смирный —
белые она подставляла руки,
Посередине площади пили мы вермут —
это к разлуке — я говорил — это к разлуке.

Она повторяла: «К разлуке, и непременно.
Да вы и все понимаете сами».
Но не пошли ей за это судьбы надменной.
Хотя и это, наверное, благо.
Амен.

И говорю: в мертвом море есть мертвые броды.
Перейдя, и заказывают эту отраву.
И море само разливает мертвую воду,
настоенную по рецептам Варравы.

— Что ж, будем пить и веселиться будем, — дама сказала, —
а если уж с джином — то жизнь эта точно к хамсину.
Псы собрались на площади перед вокзалом —
все как один
оближут ей руки.

Жестоко, что дама приснилась в белом и немолодая.
Очередь псов собирается с нами выпить за верность.
Что сейчас будет — я угадаю:
будет хамсин на пути к инферно.

Часов пробивается стебель в петлице вокзала,
Что ж, кавалеру и точное время разлуки — благо, знаете сами.
— То есть — мы расстаемся, — она сказала, —
и, пожалуйста,
вермута — даме.

Что теперь делать с пьяною — непредставимо.
Агнец пусть ей приснится, и будем гулять попарно
перед вокзалом «Инферно», где на проходящих мимо
небо шипит, на плевки как потолки пекарни.

И кавалеры все разумеют на идиш, как в Польше, —
вот уж где точно не буду, по крайней мере,
я и вообще никогда больше, наверно, не буду,
кроме тех мест,
где возит автобус на мертвое море.

Да, мы, погружаясь в инферно, лишь возвращаемся аду.
Дамы, наверно, желают, чтобы случилось чудо,
да Мертвое море колышет мерно мертвую воду —
скверно, но я отсюда уже никогда не уеду.

И будем пить вермут и можжевеловку с запахом северной жизни.
Дама сказала, что больше не в силах и хочет сына.
Ах, если верность имеет значенье в джине —
будем считать,
что верен рецепт хамсина.

Ну а теперь о любви, о любви коварной,
ну а пожалуй — лучше за самый вермут.
Ну а теперь, когда мы подошли к инферно,
выпьем за пса и будем вести себя смирно.

«Ночные маневры под Бейт Джубрин». Читает автор

Ночные маневры под Бейт Джубрин

I

Я младшей родины моей
глотал холодный дым
и нелюбимым в дом входил
в котором был любим
где нежная моя жена
смотрела на луну
и снег на блюде принесла
поставила к вину
она крошила снег в кувшин
и ногтем все больней
мне обводила букву «шин»
в сведении бровей
узор ли злой ее смешил
дразнила ли судьбу
но все три когтя буквы «шин»
горели в белом лбу.

II

Я встал запомнить этот сон
и понял где я сам
с ресниц соленый снял песок
и ветошь разбросал
шлем поднял прицепил ремни
и ряд свой отыскал
при пламени прочли: они
сошли уже со скал
но я не слушал а ловил
я взгляд каким из тьмы
смотрело небо свысока
на низкие холмы
и в переносии лица
полнебосводу в рост
трезубец темноты мерцал
меж крепко сжатых звезд.

III

А нам читали: прорвались
они за Иордан
а сколько их а кто они
а кто же их видал?
огни горели на дымы
как должные сгорать
а мы — а несравненны мы
в искусстве умирать
в котором нам еще вчера
победа отдана
играй военная игра
игорная война
где мертвые встают а там
и ты встаешь сейчас
мы хорошо умрем потом
и в следующий раз!

IV

И я пройду среди своих
и скарб свой уроню
в колонне панцирных телег
на рыжую броню
уже совсем немолодой
и лекарь полковой
я взял луну над головой
звездою кочевой
луну звездою путевой
луну луну луну!
крошила белый снег жена
и ставила к вину
и головой в пыли ночной
я тряс и замирал
и мотыльки с лица текли
а я не утирал.

V

Как медленно провозят нас
чрез рукотворный лес
а темнота еще темней
с луной из-под небес
и холм на холм менял себя
не узнавая сам
в огромной пляске поднося
нас ближе к небесам
чтоб нас рассматривала тьма
луной своих глазниц
чтоб синий порох мотыльков
сошел с воздетых лиц
чтоб отпустили нас домой
назад на память прочь
где гладколобый череп мой
катает в детской ночь.

13

Ольга Кольцова

Сегодня день рождения у Ольги Петровны Кольцовой.

* * *

сложены крылья перо у виска
блеск антрацитовый круглое око
штрих ли неверен неточность мазка
с этой картиной такая морока

мертвые листья намокли в пруду
птицы уносятся вдаль вереницей
шагом острожным за ними иду
путь ограничен воздушной границей

не заблудиться б в лесу вековом
ели — мертвы, а зверье многоглаво
упадью падалью станешь стервом
сонная одурь темна и лукава

птица от стаи отбившись кружит
перья из раненых крыльев роняя
темное око до срока смежит
темные хлопья с небес подгоняя

* * *

И сказал Голем: «Я пройду полем…»
Е. В.

I

Беспечален предел, беспредельна печаль, —
Знать, у неба глаза велики.
Холодеет стальная дамасская даль,
Ветви елей вплетая в венки.

То ли трубы гудят, то ли плачет фагот
И курсивом выводит мотив.
Тяжелеет в земле неоформленный плод,
Семя смертное в плоть обратив.

Старой Прагой пройдя, возвращается вспять,
Пухнет сумраком чёрный алеф.
А за ним выступает двуногая рать:
Это РАПП, это ЛЕФ, это блеф.

И безглазое время встаёт во весь рост,
Правит бал в европейской ночи.
И возница тележку везёт на погост, —
Председатель, ты пой, не молчи.

И не трубы уже, и не жалкий фагот,
Но одна возвещает труба.
Это Голем Двадцатый над миром идёт
С двоекрестной отметиной лба.

II

Этот мир безъязык, безголос,
Только мечется эхо устало
В одичавшем объёме квартала,
Где в проёме пустого портала
Растянулся безногий колосс.

Не буди, отойди, не тревожь,
Не тянись к этой твари химерной,
Или станешь ты тенью двумерной,
Подголоском, пародией скверной,
В зазеркальную брешь попадёшь.

Там и небо свернулось, как кровь,
Испареньями воздух створожен.
Бьётся в корчах, плюгав и ничтожен,
Изничтожен, унижен, низложен
Тот, кто навью становится вновь.

Невдомёк ему — сон или явь,
Время в пепле давно затвердело,
Только серая мгла без предела,
Ненавистно нетленное тело, —
Надругайся, разбей, но избавь.

Навья косточка в каждом саднит.
Не задень, удержись от соблазна,
Ибо эта заноза — заразна,
Надоедлива, зла, неотвязна, —
И грязна, как державный гранит.

Если косточку вставить в раствор, —
Клин не вышибить похотью зуда,
Малярийной горячкою блуда
Сатаны с пирамидой, покуда
На рассвете не рухнет собор.

Только башня осталась — на снос.
Чуть царапнув оконную раму,
Лунный свет серебрит амальгаму.
Изрыгнул из себя пентаграмму
Переросший столетье колосс.

«Конец прекрасной эпохи»

Выпито много, и призрак Мореллы
снова катает свои жемчуга.
Розы обуглены, пни обгорелы
и безысходностью дышат снега.

Пусто в душе от ночных бормотаний;
утра туманного облик седой.
Нет, не эмалевы тени латаний,
словно вино обернулось водой.

Впрочем, отведай и этого зелья,
вспомни негромкость осенних озёр.
Что же ты просишь чумного веселья,
если Вожатый раскинул шатёр,

если вздымается белая стая,
если от камня отходят круги, —
мальчика с дудочкой песня простая;
боже, прости меня и помоги.

С лирой тяжёлой пойду по дорогам,
дай мне в трамвай заблудившийся сесть.
Жить в этом мире, больном и убогом, —
боже, какая нам выпала честь!

Жизнь незванская

я приглашаю вас к осеннему застылью,
поскольку дождь — не снег, который станет талью,
но лето подошло к исходному леталью,
и летаргично красно-желтое засилье;
я обещаю вам жаркое из мычанья,
я обещаю вам печеное мученье
и чай, заваренный посредством кипяченья
слезы, которая грустна до одичанья

14