Стихотворение дня

поэтический календарь

Вера Матвеева

23 октября родилась Вера Ильинична Матвеева (1945 — 1976).

«Детство». Здесь и далее исполняет автор. Запись 1972 года.

Детство

Оно вернулось вкусное,
как сосульки с крыши,
и на зубах похрустывало,
падало, звеня.
Оно ко мне вернулось,
но я не обернулась,
и нету, нету, нету больше
детства у меня.

Из детства одуванчики
в меня пускали стрелы,
и каждая казалась мне
хрупка и хороша.
И лишь теперь узнала я,
что ранена смертельно —
по самые по пёрышки
стрела в меня вошла.

Ах, злые одуванчики,
безжалостные воины!
Вы на меня нацелили
всю технику свою.
Но не завоеватель я,
но ведь уже не воин я:
на вашей территории
я пленная стою.

До октября 1972

«Облетаю».

Облетаю

Облетаю, облетаю,
и моя надежда тает;
одуванчиком на ветру
от отчаяния я умру.

И по ветру полетят семена моей любви,
семена моих надежд, пёрышки моих утрат.
В чьи-то души упадут семена моей любви,
семена моих надежд сквозь утраты прорастут.

Будет лето, будет нива.
Жните хлеб и будьте живы.
Ничего, что я растаяла —
в песнях вам себя оставила.

Умирает и трава, осень — время похорон,
осень — время горевать, но весна всегда права.
Будет без меня апрель небо в синьке полоскать,
что сама не допою — допоёт весной капель.

Облетела я, нага стою,
сердцем в небо прорастаю…
А кому меня припомнить —
ледяну воду надежды пить.

1972

«Приглашение к путешествию».

Приглашение к путешествию

Давай-ка уедем, однажды возьмём и уедем
по чёрной от ливней дороге.
Уедем на мной нарисованном велосипеде
по этой манящей дороге.
И где-то, когда-то потом мы почувствуем вместе,
что надо нам остановиться,
в корчме при дороге, в забытом немыслимом месте
вина из кувшинов напиться.

А после, а после, представь, я начну куролесить
под небом, под ночью, под ливнем.
Я буду горланить весёлые пьяные песни,
вовсю притворяясь счастливой.
В глаза изумлённых домов я заглядывать буду,
дурачась, смеясь или плача.
И буду кружиться над улицей в отзвуке смутном
тревоги, надежды, удачи…

То взмою над городом, в мрак полуночный одетым,
то гряну с чудовищной выси
и буду лежать на траве изумрудного цвета,
на ярких причудливых листьях.
Потом я вернусь. Ты проспал непонятные игры —
сплетение тайного с явным.
Очнись же, приятель, вина на прощание выпьем
с хозяином хмурым и странным.

И снова без отдыха, снова обратно поедем
к привычным делам издалёка.
Разбудим педалями спящие велосипеды
и выведем их на дорогу.
По искристым лужам, оставленным ливнем и ночью,
поедем по лужам и брызгам.
Но только, приятель, скажи мне, ты чем озабочен,
какой неотвязною мыслью?

Ты хочешь постигнуть всё то, что случилось со мною,
когда ты заснул безмятежно?
Какую ты музыку слышал сквозь сон за стеною?
Тревоги, удачи, надежды…
Притихну и я, разбирая забытые звуки.
Ах, вновь бы, ах, вновь — до упаду…
Но всё это — в прошлом: капризное лето Кентукки,
сезон голубых водопадов…

1972

* * *

Душа металась
от огня к огню,
от свечи к свече,
от окна к окну,
от дома к дому.
Так от ночи к дню
этот Бог ничей
светом к людям льнул,
но, не замеченный никем,
он уходил по большаку.
Он молнии ловил
иссохшею рукой,
и только гром над головой
давал ему покой.
А вволю наигравшись
безумием небес,
он уходил подальше
в промокший тёмный лес.
Там засыпал он,
раскинув руки,
в платье из листьев,
звезда в голове,
и до рассвета
его баюкал
шёпот дождя
в синей траве.

1976, лето

«Я ушла гулять по городу».

Прогулка по городу

Не ищи меня, пожалуйста,
я ушла гулять по городу
полутенью, полусветом
мимо заспанных домов.
Я спасу от одиночества
эти улицы и дворики,
позабытые домами
ради отдыха и снов.

Я ушла гулять по городу,
слушать ветер и безветрие.
Тихий дождик пусть размоет
и сотрёт мои следы.
Не ищи меня, пожалуйста,
потому что больше нет меня:
я ушла в вечерний город —
царство грёз и темноты.

И отсюда мне не выбраться —
это что-то непонятное:
заманил меня в ловушку
этот город-крысолов.
Жарким лепетом безумного
прошептал слова невнятные
и повёл меня, и бросил
в лапы вымыслов и снов.

Если скажут, что погибла я,
если где-нибудь услышишь вдруг,
что заснула — не проснулась, —
не печалься и не верь.
Не заснула я, любимый мой,
я ушла гулять по городу, —
просто вышла и бесшумно
за собой закрыла дверь.

До октября 1972

87

Николай Клюев

22 октября 1884 года родился Николай Алексеевич Клюев. Расстрелян между 23 и 25 октября 1937 года в Томске.

Погорелье

(Отрывок)

Наша деревня — Сиговой Лоб
Стоит у лесных и озерных троп,
Где губы морские, олень да остяк.
На тысячу верст ягелёвый желтяк,
Сиговец же — ярь и сосновая зель,
Где слушают зори медвежью свирель,
Как рыбья чешуйка, свирель та легка,
Баюкает сказку и сны рыбака.
За неводом сон — лебединый затон,
Там яйца в пуху и кувшинковый звон,
Лосиная шерсть у совихи в дупле,
Туда не плыву я на певчем весле.

Порато баско зимой в Сиговце,
По белым избам, на рыбьем солнце!
А рыбье солнце — налимья майка,
Его заманит в чулан хозяйка,
Лишь дверью стукнет, — оно на прялке
И с веретёнцем играет в салки.
Арина-баба, на пряжу дюжа,
Соткёт из солнца порты для мужа,
По ткани свёкор, чтоб песне длиться,
Доской резною набьет копытца,
Опосле репки, следцы гагарьи…
Набойки хватит Олёхе, Дарье,
На новоселье и на поминки…
У наших девок пестры ширинки,
У Степаниды, веселой Насти
В коклюшках кони живых брыкастей,
Золотогривы, огнекопытны,
Пьют дым плетёный и зоблют ситный,
У Прони скатерть синей Онега,
По зыби едет луны телега,
Кит-рыба плещет, и яро в нем
Пророк Иона грозит крестом.
Резчик Олёха — лесное чудо,
Глаза — два гуся, надгубье рудо,
Повысек птицу с лицом девичьим,
Уста закляты потайным кличем,
Когда Олёха тесал долотцем
Сосцы у птицы, прошел Сиговцем
Медведь матёрый, на шее гривна,
В зубах же книга злата и дивна. —
Заполовели у древа щеки,
И голос хлябкий, как плеск осоки,
Резчик учуял: «Я — Алконост,
Из глаз гусиных напьюся слез!»

* * *

Иконник Павел — насельник давний
Из Мстёр Великих, отец Дубравне,
Так кличет радость язык рыбачий…
У Павла ощупь и глаз нерпячий: —
Как нерпе сельди во мгле соленой,
Так духовидцу обряд иконный.
Бакан и умбра, лазорь с синелью, —
Сорочьей лапкой цветут под елью,
Червлец, зарянка, огонь купинный, —
По косогорам прядут рябины.
Доска от сердца сосны кондовой —
Иконописцу, как сот медовый,
Кадит фиалкой, и дух лесной
В сосновых жилах гудит пчелой.

1926

* * *

Я — посвященный от народа,
На мне великая печать,
И на чело свое природа
Мою прияла благодать.

Вот почему на речке–ряби,
В ракитах ветер–Алконост
Поет о Мекке и арабе,
Прозревших лик карельских звезд.

Все племена в едином слиты:
Алжир, оранжевый Бомбей
В кисете дедовском зашиты
До золотых, воскресных дней.

Есть в сивке доброе, слоновье,
И в елях финиковый шум,—
Как гость в зырянское зимовье
Приходит пестрый Эрзерум.

Китай за чайником мурлычет,
Чикаго смотрит чугуном…
Не Ярославна рано кычет
На забороле городском,—

То богоносный дух поэта
Над бурной родиной парит;
Она в громовый плащ одета,
Перековав луну на щит.

Левиафан, Молох с Ваалом —
Ее враги. Смертелен бой.
Но кроток луч над Валаамом,
Целуясь с ладожской волной.

А там, где снежную Печору
Полою застит небосклон,
В окно к тресковому помору
Стучится дед — пурговый сон.

Пусть кладенечные изломы
Врагов, как молния, разят,—
Есть на Руси живые дрёмы,
Невозмутимый, светлый сад.

Он в вербной слезке, в думе бабьей,
В богоявленье наяву,
И в дудке ветра об арабе,
Прозревшем Звездную Москву.

1918

39

Александр Сопровский

21 октября 1953 года родился Александр Александрович Сопровский (Магергут). Погиб 23 декабря 1990 года — был сбит машиной.

Сопровский с женой Т. Н. Полетаевой

* * *

Когда-нибудь, верша итог делам,
Как бы случайно, в скобках или сноской,
Я возвращусь в первоначальный хлам,
Зовущийся окраиной московской.
Любой пустырь от давешних времён
Мне здесь знаком на радость и на горе,
А чья вина? Я не был здесь рождён —
Но и страна не рождена в позоре.
Никто, как я, не ведал жизни той,
Где от весны к весне, от даты к дате
Такой подробной, бережной тоской
Озёрца луж исходят на закате,
Где всё, что мне привиделось потом —
Пророки, полководцы и поэты —
Всё взращено прекрасным пустырём,
Раскинувшимся за моим двором,
Под грохот железнодорожной Леты,
Где перегаром пахло из канав,
Ночами пьяных укрывал овражек —
И брезжило на трезвых лицах вражьих
Осуществленье смехотворных прав.

Нас нет совсем. Мы вымерли почти.
Мы выжили, мы выросли врагами,
Прокладывая ощупью пути
На родину, что стонет позади,
Мерцая, как звезда за облаками, —
Пока не хлынет царственное пламя,
Чтоб белый свет прикончить и спасти.

1974

* * *

Бесконечная минута.
Времени в обрез.
От заката до салюта —
Поле, воздух, лес.

Небо светлое померкло.
Город — на восток.
До начала фейерверка —
Самый малый срок.

И болотною водою
Поглощён закат.
Нависают темнотою
Волосы и взгляд.

И в соперничестве жутком
Взгляда и небес —
Крайний срок усталым шуткам:
Времени в обрез.

И дрожит трава сырая
За твоей спиной,
И взлетает даль без края
Праздничной волной.

И услышать можно даже,
Как, рождая страх,
С тихим звоном рвётся пряжа
В греческих руках.

И звенят, не затихая,
Зыбкие поля.
Шёпот, лёгкое дыханье,
Воздух и земля, —

И уже почти бесстрастно,
В пустоту скользя —
Небеса, глаза пространства,
Карие глаза.

1974

* * *

За ночью ночь меня всего трясло.
Отряд берёз держал границу леса.
Начало суток, новое число
Меня встречало лязганьем железа.
Неслись с окраин первые шумы,
Гудки гудели, грохотала трасса, —
И думал я: вот-вот увидим мы,
Как от востока светится пространство,
Как вороньё срывается в полёт,
Как небеса расхристаны и сиры…
И молодость — она не в нас живёт,
Но где-то прежде, в молодости мира.
Меж тем поодаль шум иной возник,
Вступала сталь каким-то новым ладом.
Я покидал берёзовый тайник
И торопился к каменным громадам.
И город был сияньем обагрён
Едва заметным, но неоспоримым,
И я входил, как на заре времён,
И шёл — как мытарь Иерусалимом.
Навстречу мне такие же, как я,
Шли люди в озаренье красноватом,
И мы сходились, как одна семья,
Где всякий был родным и виноватым.
Но мы родство таили в бездне глаз.
Движенья были сослепу неловки.
И притекали новые из нас
К автобусной заветной остановке.
Любой дышал, как будто ношу нёс.
Походки тяжки, лица воспалённы.
И вдалеке гремел мусоровоз,
Как будто поступь танковой колонны.
Нечистым газом бил из-под крыла…
Казался воздух огненосней кремня.
Рассвет не шёл. Заканчивалось время,
Дышала вечность, за сердце брала…

1976

* * *

Ноябрьский ветер запахом сосны
Переполняет пасмурные дали.
Что значил этот сон? Бывают сны
Как бы предвестьем ветра и печали.
Проснёшься и начнёшь припоминать
События: ты где-то был, — но где же?
На миг туда вернёшься — и опять
Ты здесь… и возвращаешься всё реже.
Так в этот раз или в какой другой
(Уже не вспомнить и не в этом дело),
Но там был лес, посёлок над рекой,
И синева беззвёздная густела.
Там загоралось первое окно,
Шептались бабки на скамье у дома,
Там шёл мужик и в сумке нёс вино —
Там было всё непрошено знакомо.
Там жили, значит, люди. Я бы мог
(Но веришь, лучше всё-таки не надо)
Приноровить и опыт мой, и слог
К изображенью этого уклада.
Когда б я был тем зудом обуян,
Когда б во мне бесилась кровь дурная,
Я принялся бы сочинять роман,
По мелочам судьбу воссоздавая.
Тогда бы я и жил не наугад,
Расчислив точно города и годы,
И был бы тайным знанием богат,
Как будто шулер — знанием колоды.
Я знал бы меру поступи времён,
Любви, и смерти, и дурному глазу.
Я рассказал бы всё… Но это сон,
А сон не поддаётся пересказу.
А сон — лишь образ, и значенье сна —
Всего только прикосновенье к тайне,
Чтоб жизнь осталась незамутнена,
Как с осенью последнее свиданье.

Ноябрь 1989

114