Стихотворение дня

поэтический календарь

Павел Коган

4 июля 1918 года в Киеве родился Павел Давидович Коган. Погиб 23 сентября 1942 года в бою под Новороссийском.

Осень

Опять нам туман по плечу,
Опять разменять невозможно
На славу высоких причуд
Осенние черные пожни.
И так ли тебя сокрушат
Гудки за заставою мглистой,
Почти невесомо шуршат
В ночи обгорелые листья.
О молодость! (Сосны гудят.)
Какой ты тревогой влекома
По всем незнакомым путям,
По всем переулкам знакомым.
Но здесь начиналась любовь
И первые наши тетради,
И это обидой любой,
Любою тоской не истратишь.
Так что ж, принимай не спеша
Наследство прадедовских истин.
Почти невесомо шуршат
В ночи обгорелые листья.

1939

Письмо

Жоре Лепскому

Вот и мы дожили,
Вот и мы получаем весточки
В изжеванных конвертах с треугольными штемпелями,
Где сквозь запах армейской кожи,
Сквозь бестолочь
Слышно самое то,
То самое, —
Как гудок за полями.
Вот и ты — товарищ красноармеец музвзвода,
Воду пьешь по утрам из заболоченных речек.
А поля между нами,
А леса между нами и воды.
Человек ты мой,
Человек ты мой,
Дорогой ты мой человече!
А поля между нами,
А леса между вами.
(Россия!
Разметалась, раскинулась
По лежбищам, по урочищам.
Что мне звать тебя?
Разве голосом ее осилишь,
Если в ней, словно в памяти, словно в юности:
Попадешь — не воротишься.)
А зима между нами,
(Зима ты моя,
Словно матовая,
Словно росшитая,
На большак, большая, хрома ты,
На проселочную горбата,
А снега по тебе, громада,
Сине-синие, запорошенные.)
Я и писем писать тебе не научен.
А твои читаю,
Особенно те, что для женщины.
Есть такое в них самое,
Что ни выдумать, ни намучить,
Словно что-то поверено,
Потом потеряно,
Потом обещано.
(…А вы всё трагической героиней,
А снитесь — девочкой-неспокойкой.
А трубач — тари-тари-та — трубит: «по койкам!»
А ветра сухие на Западной Украине.)
Я вот тоже любил одну, сероглазницу,
Слишком взрослую, может быть слишком строгую.
А уеду и вспомню такой проказницей,
Непутевой такой, такой недотрогою.
Мы пройдем через это.
Как окурки, мы затопчем это,
Мы, лобастые мальчики невиданной революции.
В десять лет мечтатели,
В четырнадцать — поэты и урки,
В двадцать пять — внесенные в смертные реляции.
Мое поколение —
это зубы сожми и работай,
Мое поколение —
это пулю прими и рухни.
Если соли не хватит —
хлеб намочи потом,
Если марли не хватит —
портянкой замотай тухлой.
Ты же сам понимаешь, я не умею бить в литавры,
Мы же вместе мечтали, что пыль, что ковыль, что криница.
Мы с тобою вместе мечтали пошляться по Таврии
(Ну, по Крыму по-русски),
A шляемся по заграницам.
И когда мне скомандует пуля «не торопиться»
И последний выдох на снегу воронку выжжет
(Ты должен выжить, я хочу, чтобы ты выжил),
Ты прости мне тогда, что я не писал тебе писем.
А за нами женщины наши,
И годы наши босые,
И стихи наши,
И юность,
И январские рассветы.
А леса за нами,
А поля за нами —
Россия!
И наверно, земшарная Республика Советов!
Вот и не вышло письма.
Не вышло письма,
Какое там!
Но я напишу,
Повинен.
Ведь я понимаю,
Трубач «тари-тари-те» трубит: «по койкам!»
И ветра сухие на Западной Украине.

Декабрь 1940

21

Софья Анджапаридзе

Сегодня день рождения у Софьи Георгиевны Анджапаридзе.

* * *

Давай, захлестывай, не зевай!
Или вздерни на гребень, да на скалы кинь,
Вишь ослабла, болтается ни жива, ни мертва,
И нет, не найдут рыбаки…

Тут важно не давать им смотреть наверх,
Глаза заливай, не пускай открывать, а то,
Бывает глянут, и если не примешь мер,
Карабкаются и бегут по волнам, как Тот.

Макай поглубже, чтоб нечем было дышать,
И если не явится рыба эта дурацкая с фонарем…
Вода не должна заискрить, не август… Не может кварц засверкать,
Тут нечего делать, управимся быстро, а нет — наврем.

* * *

Безумие проносится над нами,
Как самолет,
Но медленней и ниже,
Как вертолет,
Но выше и быстрее,
Как поезд, вдалеке издалека.

И, как собака,
Ткнет в колени мокрой мордой,
Или, как кошка,
Ткнет в колени мертвой мышью,
Или, как море,
С ног собьет глухим прибоем.

А может, ветер распахнет окно,
А может, пламя порхнет из печи,
А может, скрипнет что-то за стеной…
Круг начерти, терпи, молись, молчи. 

* * *

Как мне оплакать невозможность рассвета в восемь?
Серую грязь и слякоть, заспанную и раздетую осень?
Как мне оплакать невозможность радостного движенья,
Голос горя в раковине телефона?
Шепот моря, чьи далекие равнодушные волны,
Омывают все пропажи и совпаденья?
Как мне оплакать возможность такой разлуки,
Где один не знает, что другой его ищет в каждом камне и каждой ветке,
Когда снег долгожданный тает, не ложась, не дается в руки,
Когда, пенясь, хлещет вино из мехов из ветхих.

* * *

Кровь ворчит: «Я кручусь целый день, омывая
Каждый закоулок утлого и неловкого тела
А она кручинится, целит в тень, унывает,
Жаждет минутного…Разве ж это дело?»
Сердце сетует: «Боже, бьюсь,
как часы, в Тобою заданном ритме
а у ней, наверху, все какой-то блюз,
Болью гложет, спасибо не говорит мне».
Легких двое: «Мы — выдох-вдох, выдох-вдох,
Воздух свежий, не курит, мы благодарны,
Чем ей мир Твой подлунный настолько плох?
Кислород, и тот, достается даром…»
Печень, конечно, печется: «Я тут сижу
Без движенья, но важная, никуда же —
От меня, но послушайте, что скажу:
Без души, без этой, было бы лучше даже».
А душа потупилась: «Где я, кто
Дал мне право власти над вами всеми?
Я — пылинка, я — шепот, я — лепесток,
Я стесняюсь выйти из смертной сени».

21