Стихотворение дня

поэтический календарь

Александр Башлачёв

27 мая родился Александр Николаевич Башлачёв (1960 — 1988).

Петербургская свадьба

Т. Кибирову

Звенели бубенцы. И кони в жарком мыле
Тачанку понесли навстречу целине.
Тебя, мой бедный друг, в тот вечер ослепили
Два черных фонаря под выбитым пенсне.

Там шла борьба за смерть. Они дрались за место
И право наблевать за свадебным столом.
Спеша стать сразу всем, насилуя невесту,
Стреляли наугад и лезли напролом.

Сегодня город твой стал праздничной открыткой.
Классический союз гвоздики и штыка.
Заштопаны тугой, суровой красной ниткой
Все бреши твоего гнилого сюртука.

Под радиоудар московского набата
На брачных простынях, что сохнут по углам,
Развернутая кровь, как символ страстной даты,
Смешается в вине с грехами пополам.

Мой друг, иные здесь. От них мы недалече.
Ретивые скопцы. Немая тетива.
Калечные дворцы простерли к небу плечи.
Из раны бьет Нева. Пустые рукава.

Подставь дождю щеку в следах былых пощечин.
Хранила б нас беда, как мы ее храним.
Но память рвется в бой. И крутится, как счетчик,
Снижаясь над тобой и превращаясь в нимб.

Вот так скрутило нас и крепко завязало
Красивый алый бант окровленным бинтом.
А свадьба в воронках летела на вокзалы.
И дрогнули пути. И разошлись крестом.

Усатое “ура” чужой, недоброй воли
Вертело бот Петра в штурвальном колесе.
Искали ветер Невского да в Елисейском поле
И привыкали звать Фонтанкой Енисей.

Ты сводишь мост зубов под рыхлой штукатуркой,
Но купол лба трещит от гробовой тоски.
Гроза, салют и мы! — и мы летим над Петербургом,
В решетку страшных снов врезая шпиль строки.

Летим сквозь времена, которые согнули
Страну в бараний рог и пили из него.
Все пили за него — и мы с тобой хлебнули
За совесть и за страх. За всех. За тех, кого

Слизнула языком шершавая блокада.
За тех, кто не успел проститься, уходя.
Мой друг, спусти штаны и голым Летним садом
Прими свою вину под розгами дождя.

Поправ сухой закон, дождь в мраморную чашу
Льет черный и густой осенний самогон.
Мой друг «Отечество» твердит, как «Отче наш»,
Но что-то от себя послав ему вдогон.

За окнами — салют. Царь-Пушкин в новой раме.
Покойные не пьют, да нам бы не пролить.
Двуглавые орлы с побитыми крылами
Не могут меж собой корону поделить.

Подобие звезды по образу окурка,
Прикуривай, мой друг, спокойней, не спеши…
Мой бедный друг, из глубины твоей души
Стучит копытом сердце Петербурга.

Ноябрь 1985

Мельница

Черный дым по крыше стелется.
Свистит под окнами.

— В пятницу, да ближе к полночи
Не проворонь, вези зерно на мельницу!

Черных туч котлы чугунные кипят
Да в белых трещинах шипят
гадюки-молнии.

Дальний путь — канава торная.
Все через пень-колоду-кочку кувырком да поперек.

Топких мест ларцы янтарные
Да жемчуга болотные в сырой траве.

— Здравствуй, Мельник Ветер-Лютый Бес!
Ох, не иначе черти крутят твою карусель…

Цепкий глаз. Ладони скользкие.
— А ну-ка кыш! — ворье,
заточки-розочки!

Что, крутят вас винты похмельные —
С утра пропитые кресты нательные?

…Жарко в комнатах натоплено.
Да мелко сыплется за ворот нехороший холодок.

— А принимай сто грамм разгонные!
У нас ковши бездонные
да все кресты — козырные!

На мешках — собаки сонные
да б**ди сытые
да мухи жирные.

А парни-то все рослые, плечистые.
Мундиры чистые. Погоны спороты.

Черный дым ползет из трубочек.
Смеется, прячется в густые бороды.

Ближе лампы. Ближе лица белые.
Да по всему видать — пропала моя голова!

Ох, потянуло, понесло, свело, смело меня
На камни жесткие, да прямо в жернова!

Тесно, братцы. Ломит-давит грудь.
Да отпустили б вы меня… уже потешились.

Тесно, братцы. Не могу терпеть!
Да неужели не умеем мы по-доброму?

На щеках — роса рассветная.
Да черной гарью тянет по сырой земле.

Где зерно мое? Где мельница?
Сгорело к черту все. И мыши греются в золе.

Пуст карман. Да за подкладкою
Найду я три своих последних зернышка.

Брошу в землю, брошу в борозду —
К полудню срежу три высоких колоса.

Разотру зерно ладонями
да разведу огонь
да испеку хлеба.

Преломлю хлеба румяные
да накормлю я всех
тех, кто придет сюда
тех, кто придет сюда
тех, кто поможет мне
тех, кто поможет мне
рассеять черный дым
рассеять черный дым
рассеять черный дым…

Март 1985

19

Людмила Петрушевская

26 мая был день рождения у Людмилы Стефановны Петрушевской.

Из цикла «Куклы»

а эта милая леди
в соломенной шляпке
в синем бархатном платье
это уже чистое сокровище

на почтенной лондонской улице
в дорогом букинистическом магазине
ее углядел сквозь витрину
мой спутник

студент-финансист
который был мне придан
железной рукой судьбы

вообще-то я люблю гулять одна и с картой
но он меня таскал
по своим любимым местам

и завел на эту дорогую улицу
тут
сказал он
я буду покупать гравюры
когда разбогатею

его глаза (гуглы айз) блеснули умом
студент было похож
на Оскара Уайльда
он учился на одни пятерки

частично, правда, он напоминал Билла Клинтона
огромный, деликатный, с железной волей

и с улицы глядя
своими гуглы айз
огромными глазами

он через витрину этой лавки
что-то увидел

— зайдемте пожалуйста
— да я люблю только кукол
— может быть пожалуйста тут что-то будет
— оу

мы зашли
и не успела я оглянуться
как мой Марсель Пруст
своими очами поворочав
что-то тихо сказал милорду
исполняющему здесь
какую-то роль

типа принеси-подай
ваша честь

и ЕЕ вынесли
сняли с витрины
она была здесь такая одна
помятая
из папье-маше
грязненькая
в пыльном бархатном платье
чисто крошка Доррит
с облупленным носом
и тряпичными босыми ногами

я затрепетала
кукла тридцатых годов

во время войны в городе Куйбышеве мы голодали в квартире битком набитой соседями и их вещами и они оставляли на кухне только пустые столы и полное помойное ведро откуда мы добывали селедочные хребты и картофельные ошурки и варили когда добывали керосин

о радостный запах керосина
мы стояли в очереди в керосиновой лавке часами
почему-то нам наливали только
если оставалось
после всех

но за этим поганым ведром можно было пробираться на кухню только ночью и меня посылали

мы запасали старую газету это было нелегко и на нее уже опрокидывали ведро

мы это я пяти лет
и моя лежачая бабка Валентина отекшая от голода как слон первая любовь Маяковского он ее звал голубая герцогиня она его стеснялась его громких и откровенных признаний они ходили в один кружок его туда привел друг деда Роман Якобсон с криком вот настоящий поэт а у бабушки Вали уже был жених как раз мой дед и еще с нами была моя тетка Вава выпертая из бронетанковой академии в связи с тем что мы были члены семьи врагов народа уже расстрелянных

и однажды прокравшись во тьме на кухню я увидела рядом с помойным ведром на полу двух кукол огромных

они сидели
в позах беженцев на вокзале
безо всякой надежды
босые без одежды
грязные лица облупленные носы
их тряпичные руки покоились
их грязные ноги
были разбросаны развинчены

я потом видела такие ноги в фильме об Освенциме

их глаза
с нарисованными ресницами
смотрели важно
так смотрят важно
все очень маленькие дети

я с ними играла всю ночь трогала их шептала стоя на коленях
счастье вороватое счастье

однако взять их не посмела
и утром они исчезли

все это я уже описала когда-то

но ничего не исчерпано
все стоит на дне
и поднимается при малейшей волне

а вот теперь Лондон
как я тут очутилась
в этом дорогом магазине

у куклы босые грязные тряпичные ноги
глаза с нарисованными ресницами
облупленный нос

но она одета!
бархатное синее платье — батистовые панталоны — венецианские бусы — кружевной поясок — медная пряжка

цена была немеряная
но мой Билл Клинтон так радовался своей прозорливости
как будто он обнаружил
бесхозную Монику Левински
послушную бессловесную

я ее обняла

могла ли я ее оставить

я ее рисую тоже
но пока что не получается

(впоследствии ее фото мы поместили на обложку моей книги «Маленькая девочка из Метрополя» и перед съемкой я ее закутала в платок как закутывали детей в войну концы завязавши за спиной но там эта кукла тоже не похожа на себя похожа на меня маленькую)

кукол рисовать трудно
как сказала одна художница
понимающе глядя на мои
самодельные акварели

10

Наталья Горбаневская

26 мая родилась Наталья Евгеньевна Горбаневская (1936 — 2013).

natalia-gorbanevskaya

* * *

Москва моя, дощечка восковая,
стихи идут по первому снежку,
тоска моя, которой не скрываю,
но не приставлю к бледному виску.

И проступают водяные знаки,
и просыхает ото слез листок,
и что ни ночь уходят вагонзаки
с Казанского вокзала на восток.

* * *

В аквариум света вплывешь, поплывешь близорукою тенью
и влажной рукой проведешь по границе незримой
задернешь завесу и горько предамся и тьме и смятенью
пронзая рыданьем родимый пейзаж полузимний

Раскатаны полосы черного льда на промокших аллейках
алеют полоски зари в бахроме абажура
скамеечка скользкая слезная полночь немолчная флейта
все дергает за душу как за кольцо парашюта

И к этим до дна промороженным и до горячки простывшим
впотьмах распростертым убогим моим Патриаршим
прильну и приникну примерзну притихну поймешь ли простишь ли
сбегая ко мне по торжественным лестничным маршам.

«Как вольно дышит Вильно по холмам». Читает автор

* * *

Как вольно дышит Вильно по холмам —
как я после последнего объятья.
Но почему задернуты распятья?
И почему расстаться надо нам?

Под пеленою пыли дождевой,
под мартовскою снежною завесой
ответит голос за рекой, за лесом,
за Польшею и, значит, за Литвой.

Откликнется и скажет, почему,
и скажет: Ни к чему твой плач ему.
И этот тихий голос на горе —
как дрожь души на утренней заре.

* * *

Сотру со лба соленый след работы.
Слепа, и слепну, слов не нахожу.
Да не судимы… Я и не сужу,
но вам бы наши, ваши нам заботы.

А балагур гоняет анекдоты
и ходит по смертельному ножу,
а я в кулак сожмусь и удержу
и хохот, и рыданье до икоты.

Глухая и незрячая толпа,
как тяжесть атмосферного столба,
но толща океана тяжелее.

Во всю свою недолгую длину
я как моллюск, придавленный ко дну,
и все еще о ком-то сожалею.

* * *

Погружение, круженье
в той пучине бессловесной,
где отказывает зренье,
слух смолкает бесполезный.

Отряханье праха с пуха,
отрицанье отрицанья,
внешний мир — как оплеуха
на щеке, когда лица нет.

Когда нет лица, ни ока,
ни упрямящейся плоти,
когда тайна только срока
ждет, застыв на повороте.

Тайна хвороста и хвори,
тайна возраста и взора,
тайна ветра, волн и воли,
прославленья и позора.

И, обнявшись с этой тайной,
чая, что настанут сроки,
ты, душа, — как гость случайный
в этом доме, в этом доке.

В этом досуществованьи
не спалить в печи поленья,
как не рассказать словами
таинство Пресуществленья.

10