Стихотворение дня

поэтический календарь

Дмитрий Зернов

Сегодня день рождения у Дмитрия Васильевича Зернова.

предварительная биография

Один, девять, девять, два.

Меня ничего не заводит –
Ни золотой ключик, ни белый платочек,
Ни предложение, в конце которого крючочек и много точек.
Я работаю токарем-расточником четвёртого разряда на градообразующем заводе.
Работаю вот уже второй месяц.
Работа, как ни странно, меня не бесит.
Есть в ней какая-то отдушина, есть поребрик
Между зимой и летом (через месяц уволюсь по собственному),
Есть кубик-рубик, вернее, красно-белая змейка.
Я небольшого роста, но у меня есть специальная металлическая скамейка.
Вот, собственно, и всё, что я могу сказать о своей работе.

Один, девять, восемь, один, один, девять, восемь, восемь.

Меня ничего не заводит –
Ни романтик, жующий белые розы, ни лидер, царапающий блокАда,
Ни предложение, после которого знак препинания ставить не надо.
Я работаю космонавтом, так как Юрий Гагарин всегда на взлёте.
Работа – не бей лежачего, остаётся масса времени на духовное саморазвитие –
Поиграть в монополию, почитать незнайку, посмотреть чип и дейла по телевидению.
Масса времени, крошки которого тараканы растащат потом по норам
С прочим несъедобным сором.
В ракете из стула и стула и серебряной кастрюле с эсесесером
Результат труда не отчуждается, зарплата не является серой.
Ладно, что я всё о работе и о работе.

Два, ноль, четыре, один.

Меня ничего не заводит –
Ни сибирско-китайская резолюция, ни четырёхэтажная центральная улица,
Ни лечо из сороконожек, ни радикальное крыло сыроежек, ни клонированный ёжик.
Я не работаю пенсионером, но обязан девять часов в неделю отрабатывать в огороде.
Это не работа, а, как сказано в именном буклете, отдых на природе.
Отдых на природе включает в себя общение и интеллектуальное раскрепощение –
По вторникам и четвергам сорок членов моей ячейки (включая меня)
Сидим у ночного костра и предаёмся созерцанию искусственного огня.
Старайтесь не думать ни о хорошем, ни о плохом, – тихо советует именной буклет.
Ещё он сам выключает свет и экономит воду в смывном бачке.
Буклет всегда у меня на бочке. Сейчас он говорил, что это не о работе.

Один, девять, девять, семь.

Меня ничего не заводит –
Ни приватизированные НИИ, ни предложения со стороны.
Хотя нет, интересно, как они выглядят сзади? А как спереди?
Я работаю преподавателем истории, в истории только интересное и происходит.
Рисую на доске причину и следствие. Подсматриваю в методической литературе,
Что самое главное, соблюдать дисциплину в классе. Нахожу несоответствие
Рекомендаций и запросов учащихся. У одного отбираю пейджер, предупреждаю,
Что консюмеризм ведёт к духовной деградации и моральному разложению.
Я не знаю, в каком году умер Ленин. Но мои дол***бы
Об этом не подозревают, сидят на задней парте, зевают.
Вероятно, большего и не скажешь о моей работе.

Два, ноль, один, четыре.

Меня ничего не заводит –
Ни цветные революции на улице, ни книги, закачанные в ридер,
Ни то, что мы отжали или не отжали Крым, и др.
Вот, квантовая физика, наверное, интересно. Но я социолог или что-то вроде.
Я работаю социологом-практиком и обсчитываю общественное мнение –
Общественное мнение почти всегда требует усреднение.
В этом и заключается изюминка, что я заключается в скобки.
Работаю социологом уже больше десяти лет (увольняться не собираюсь).
Кстати, пора на работу, и я потихонечку собираюсь.
Рассосались интересно пробки?
Время-то на исходе. Вот примерно и всё о работе.

Ноль, ноль, восемь, семь, четыре, знак вопроса, один, буква Д, четыре.

Меня ничего не заводит –
Ни то, что ничего существенного не происходит, при том, что на лицо все приметы ада –
То в окно залетит цитата, то из постели, нет-нет, да выгонишь лейкоцита.
Я работаю душой четвёрного разряда на мирозданьеформирующей свободе.
У нас богократия, и каждый делает только то, что он хочет.
Моя ячейка, например, перевыполнила план по выпуску точек.
По средам катаем время на огороде и лепим языческие символы плодородия.
По средам всем общественным мнением смотрим НТВ и негодуем робко.
Я небольшого объема, но у меня есть специальная металлическая скобка.
Вот, собственно, и всё, что я могу сказать о своей работе.

2

Владимир Британишский

16 июля родился Владимир Львович Британишский (1933 — 2015).

* * *

Я азы познавал на Балтийском щите,
где валунные глыбы лежат,
и привык к каменистой его красоте,
неуютной, как лунный ландшафт.

Там планеты почти обнаженный костяк
проступал, чуть присыпан песком,
остов мира, который во всех плоскостях
живописцам-кубистам знаком.

А потом Анабарский негнущийся щит
обнажился в обрыве реки,
и узрел я конструкцию каменных плит,
подпирающих материки.

Ибо эти щиты — как слоны и киты,
о которых твердили не зря.
И они, как любая основа, просты,
но без них, без основы, нельзя.

Старая фотография

Лев Британишский, ~1920.

Вот в парке, в пригороде Петрограда,
сидит отец мой, оседлав скамью.
Рисует. Взглядом устремлен в свою
натуру. Сзади — то ли балюстрада,
то ли ограда; может быть, фрагмент
дворцовой галереи. Он — студент.
Пожалуй, в Академии Художеств.
(лет двадцать есть уже ему). А может,
еще у Штиглица. Он в пиджаке
расстегнутом. Огромные карманы.
А рукава немного коротки…
С мольбертом ходят только старики.
Этюдник носят только шарлатаны.
Бумаги лист. Кусок угля в руке.
Лист на картоне, а под ним — полено
березовое (ну и здоровенно!
откуда оно только здесь взялось?).
Стволы двух-трех деревьев: не берез,
а сосен: как классичные колонны.
И не мешает город отдаленный
сосредоточиться. И первый штрих
вот-вот, ликующий, как первый стих,
вскипит — нетерпеливо, торопливо,
от жажды высказаться, от наплыва
чувств, от желанья видеть на листе
то, что в уме уже давно готово,
хотя в натуре ничего такого
или подобного по красоте
и не было совсем…

Спеши, отец!
Жизнь коротка: начало и конец,
а середины почему-то нету.
Пребудет вечно мир, который вне,
но то, что в нас, внутри, в тебе, во мне,
кто, кроме нас, поведать может свету?

1982

* * *

“Тех, кто в смешанном браке, не будут трогать”, —
утешал отец. Речь шла о поляках.
Мать сидела в те дни, ожидая сроков.
Я не спрашивал смысла, запомнил впрок их,
восемь слов, подслушанных, полупонятных.

Обошлось: не трогали в Ленинграде.
Маму, польку из Гатчины, не сослали.
Вы, поляки, простите мне, бога ради,
что в годину бедствий я был не с вами.

“Тех, кто в смешанном браке, не будут трогать”, —
утешала мать. Речь шла о евреях.
Мой отец сидел, ожидая сроков
и почти торопя: скорее б, скорее б.
Обошлось, не выслали: умер Сталин,
и не тронули с места Шацев и Кацев.
(А потом, глядишь, потихоньку стали
возвращать калмыков и часть кавказцев).

Так вот жил я, рожденный в смешанном браке,
что еврея и польку связал друг с другом.
И во мне, еврее, во мне, поляке,
человек был дважды грубо поруган.

Да, но шкура сошла с меня носорожья,
и чужие несчастья мне не чужие,
я — татарин крымский, немец Поволжья,
армянин из Баку, но и турок тоже,
соплеменник всех, кто живут и жили.

И двойная рана моих сознаний
кровоточит предчувствиями и снами:
их сослали, так, стало быть, нас сослали,
все, что сними случилось, случилось с нами.

Люди! Что ж вы не видите брата в брате?
Он — такой же самый, такой, как все вы,
он, рожденный в том же смешанном браке,
злополучном браке Адама с Евой.

1990

* * *

Я в отпуске.
Я гость.
Я эгоист.
За стол присядем —
будто я в президиуме.
Мне мать старается обедом угодить.
Отец и брат ко мне предупредительны.
И ломтиками режут мне лимон,
и коньяку пододвигают рюмку —
я чокаюсь, протягивая руку.

Но я уже отрезанный ломоть.

Мы обсуждаем быт, бюджет семьи
и живописи каверзные свойства.
А предо мною — Северная Сосьва:
январь, а все дымятся полыньи!

Вон — лошади заметны на снегу.
Вон — лыжники.
А кто — сейчас увидим.
Наверно, это Яков Чусовитин
из двухнедельной вылазки в тайгу.

Я дома.
Я в гостях.
Я отпускник.
Я маменькин сынок еще.
Я Вова.
Как мог я эти годы жить без них!
Как мыслить я могу уехать снова!

Мне прилепиться б к этим старикам,
к их ритуалу,
к быту,
к их бюджету.
И не блуждать и не метаться там,
где ничего устойчивого нету.
Я сплю…
(Прозрачны сны мои.)
Я сплю…
(И редкостны, как двойники кристаллов.)
Не царства ли Сибирского послу
такой прием у петербуржцев старых?

Я сплю, как в детстве, лежа на спине.
Во мне проходит плоскость симметрии.
И Ленинград срастается во мне
с просторами пережитой России.

3