Стихотворение дня

поэтический календарь

Леонид Рабичев

Сегодня день рождения Леонида Николаевича Рабичева.

leonid-rabichev

Тишина

Что за станция, что за местность?
Ни трубы печной, ни скобы,
Уходящие в неизвестность
Электрические столбы.
Провода ничего не знают,
Мимо солнца, воды, земли
Тихо армии отступают,
Тихо движутся корабли.
Новогодние хлопья снега
Начинают мосты творить,
Так властна эта тихость неба,
Что не хочется говорить.

Москва—Нарофоминск 1942

То смех, то мат со всех сторон,
Махоркой, вшами, вещмешками,
Воспоминаниями, снами,
Едой битком набит вагон,
Винтовка чья-то подо мною,
И вдруг, о чудо неземное!
Губами, грудью, животом
И всем, что видно и не видно,
Я вдавлен в медсестру. Мне стыдно!
Но широко открытым ртом
Она судьбу мою вдыхает,
Вагон скрипит и громыхает,
А время третий час стоит.
— Так тесно, как в Аду у Данте,
Молчи! — Она мне говорит.

Бичи

По дорогам разбитым,
По топким болотам, погостам,
Чем страшнее и ближе,
Тем выше становимся ростом.
И назад, и полвека спустя
Высоты не теряем.
Чем страшнее и ближе,
Тем чаще себя повторяем.
Разве мы виноваты,
Майоры, сержанты, солдаты,
Что родятся от нас
Психопаты, бичи и фанаты?

Весна

Лист прошлогодний, под забором снег,
Висит петля под сломанным замком,
Пень у порога что-нибудь да значит.
Бесхозный дом, как старый человек,
Ворочается, охает и плачет.
Печь затопил и сел на табурет.
Скворец на ветке, жук в навозной куче,
Иль просто бочки полусгнившей цвет.
Две трети неба заслонили тучи.
Потом явилась мысль, что смерти нет.

9

Паоло Яшвили

29 июня 1894 года родился Паоло Джибраэлович Яшвили. В ожидании ареста покончил с собой 22 июля 1937 года.

Паоло Яшвили, Борис Пастернак и Тициан Табидзе, 1934.
На 1-м съезде писателей, 1934.
Справа Паоло Яшвили, Борис Пастернак и Тициан Табидзе.

Поэзия

Безумье легко предпочту стиховому безмолвью.
Черней слепоты невозможность восславить светило.
И если творенье из сердца не вырвется с кровью,
Откуда у песни возьмется бессмертная сила?

Пожары и войны, терзания вечной разлуки,
Чума моровая, разломы в граните упругом —
Ничто не сравнится с величием яростной муки
Поэта, который сражен вдохновенным недугом.

По городу бродит на прочих похожее тело.
Прохожие скажут: «Гляди, от поэзии пьяный».
Но кто понимает, что это — опасное дело,
Что в пламени гибнет и корчится мозг окаянный?

О, сколько мне нужно сердец, чтобы чувствовать души!
И глаз, чтобы каждого ясно увидело зренье.
Я множество образов должен нещадно порушить,
Чтоб, бабочки чище, взлетело одно песнопенье.

Как смерть неотвязное, слово горячкой слепило,
И тело, и душу душило цепями полона.
Не спишь, а наутро, когда постучится светило,
Ты — скорбная память о том, кого звали Паоло.

Рождается песня — и на год урезаны сроки
Земного пути. И недолго уже до предела.
И если вот это и вправду — последние строки, —
Швырните воронам никчемное мертвое тело!

Перевод Я. Я. Гольцмана

Обновленье

Большое чувство вновь владеет мной.
Его щедрот мой мозг вместить не в силах.
Поговорим. Свой взор вперяю в твой
И слов ищу, простых и не постылых.

На выходки мальчишеской поры,
На то, за что я и сейчас в ответе,
На это все, как тень большой горы,
Ложится тень того, что ты на свете.

И так как угомону мне не знать,
То будь со мной в часы моих сомнений.
А седины серебряная прядь —
Лишь искренности новое свеченье.

Ах, тридцать восемь лет промчались так,
Как жизнь художника с любимым цветом.
Разделим вместе мужественный знак
Великих дней, которым страх неведом.

Не бойся сплетен. Хуже – тишина,
Когда, украдкой пробираясь с улиц,
Она страшит, как близкая война
И как свинец в стволе зажатой пули.

Перевод Б. Л. Пастернака

Тициану Табидзе

Кошмары буйные нам гибелью грозят,
Дай причаститься мне, молящемуся ныне,
Пьянящий фимиам, как благовонный яд,
Нас, оглашенных, взнес к торжественной святыне.

Пьеретта грудь твою завяжет тряпкой синей.
Оставив балаган, ты ласке нежной рад.
Твои шафранные стихи меня разят.
Дитя и царь. Твой герб — Халдея в рдяном сплине.

Дороги заняты. Мы к хатам держим бег.
И мчится за тобой вослед Святой Георгий,
Как Командор. В дыму полночных оргий
Чахоточный Лафорг зажег тебя навек.

Пригрезится тебе: отец, вино и лебедь,
Бес мокрый, Франция и звезды в бурном небе.

Перевод С. Л. Рафаловича

8

Ирина Ковалёва

Сегодня день рождения Ирины Игоревны Ковалёвой (1961 — 2007).

irina-kovalyova-1

* * *

Первую тысячу лет я буду слушать сакс,
Ехать в машине, июнь, закат в зеленом огне,
Или – май, сирень, окно, открытое в сад,
И ветер шевелит занавески в окне.

Шум высоких берез и сосен пасмурным днем,
Белый шиповник, и дуб, и жасмин, и клен…
Первую тысячу лет – я догадаюсь потом
И побегу, как к морю с поезда, – даже в шторм.

В Средиземном – в Эгейском – в августе – звон планет,
По созвездию плещется в каждой волне…
Первую тысячу лет, в каяке, завернувшись в брезент,
Между Критом и Наксосом буду плыть на спине.

Лето 2003

* * *

Какая дивная устроена обитель
для нашей юности — она всегда жива.
Немыслимых садов нечастый посетитель,
в незапертую дверь вхожу без волшебства,

И там всегда горит любви укус пчелиный,
и оттого светло, как северной весной.
И полый ствол поет одним дыханьем длинным,
и падают слова, как ливень льет, — стеной.

2005

* * *

Марине Георгадзе

Так вот и было. Любила тебя?
— В этом ли дело? —
Бездну в лице твоем, взгляд отводя,
Видеть умела.

Свет был большой обитаемый дом.
Белые своды.
Можно войти и вернуться потом —
Сколько свободы.

Ставнями забраны окна, а вход —
Вход заколочен.
Был и у нас свой Тринадцатый год.
Пропуск просрочен.

Мокрой щекой к ледовитой стене —
В самом ли деле
Бальные шорохи чудятся мне,
Дальние трели?

Сыплет нарядный пушистый снежок,
Ставит кавычки.
Выпал из пальцев пустой коробок.
Кончились спички.

2006

* * *

Холодная весна сверкает и гремит.
Холодная весна – твой первый день рожденья.
Безлиственный пейзаж, похожий на Аид,
Но только солнце есть и слышно птичье пенье.

Ты первая прошла в прозрачные врата.
Еще колышутся несомкнутые створы,
И что-то видно там – то будто темнота,
А то как будто свет – как в поезде, в котором

Куда-то прибыли. Пустой ночной перрон.
Со сна не разобрать ни надписи проплывшей,
Ни что там рявкает в вокзальный микрофон
Надсадный женский бас – усталый и простывший.

И душно наверху. И дует из окна.
И хочется домой – иль ехать степью темной
Вперед или назад. Огромная луна –
Нет, это бьет в лицо фонарь пристанционный.

Проснуться бы теперь и знать, что это сон,
Что лето впереди, и мы с тобой поедем
На море Белое! На Тихий Океан!
И хлебом не накрыт твой с водкою стакан,
А просто не допит, и нет конца беседе.

Декабрь 2006

11